Вечерняя охота была короче. Взяли несколько уток и одну большую газель. Вернулись уже при луне. У костра снова сидели долго. Говорили о домах, о жёнах, о детях. Кто-то достал гармошку, тихо сыграл старую неаполитанскую песню. Смеялись, когда Росси пытался подпеть и фальшивил. Граппа ходила по кругу. Витторио пил мало.

Третий день прошёл так же. Утром — охота на водопое. Удалось взять хорошего куду с внушительными рогами. Вечером — ещё две газели. Трофеи копились: шкуры сушили на растяжках, рога аккуратно складывали. Повар разнообразил меню — тушёное мясо с дикими травами, жареная печень, даже небольшой пирог из муки и жира.

На четвёртый день решили возвращаться. Лагерь сняли быстро, по-армейски. Трофеи погрузили на грузовик и мулов: свёрнутые шкуры, рога, несколько ящиков с вяленым мясом. Воду взяли с запасом. Прощались без лишних слов, но тепло. Беллини подошёл к Витторио отдельно.

— Если будете в Аддис-Абебе — помните адрес. Виа Рома, четырнадцать. Буду рад.

— Запомню, — ответил Витторио.

Обратный путь занял почти полтора дня. Дорога была той же, но казалась короче. Мост через Аваш прошли осторожно. В Моджо остановились ненадолго — заправились, напоили животных.

В Аддис-Абебу въехали уже под вечер следующего дня. Город встретил привычным шумом, запахом дыма и кофе. Колонна прошла к казарме, где их ждали. Ординарцы разгружали трофеи — шкуры и рога сложили в отдельный сарай. Офицеры разошлись по своим помещениям.

Витторио поднялся в свой кабинет, снял китель, умылся. Он достал блокнот, коротко записал: даты, добычу, состояние дороги, имя Беллини и адрес. Потом сел у окна и долго смотрел на город, который уже погружался в сумерки. Охота закончилась.

Виктор Рябинин, известный в отделе как Эндрю Соломон Корвин, пришёл в здание на Нижнем Манхэттене без пяти девять, как приходил всегда. Костюм был лёгкий, светло-серый, рубашка свежая, галстук строго затянут. Его работа шла хорошо. Обзоры становились подробнее, доступ к материалам чуть шире.

В тот день всё шло по привычному кругу до трёх часов. Абрамсон вызвал его после обеда.

— Эндрю, сегодня вечером Барух устраивает ужин для отдела. Будут только свои. Ресторан арендовали только для нашей конторы. Начало в половине восьмого. Там можно посидеть без галстука. Не опаздывай.

Виктор кивнул.

— Хорошо.

Абрамсон улыбнулся почти по-отцовски.

— Там будет комфортно. Еда, выпивка, разговоры. Никакой работы. Расслабься.

К семи часам все начали собираться. Левин уже снял пиджак и держал его на руке. Гольдштейн поправлял запонки. Мисс Гольдберг, обычно сдержанная, сегодня выглядела оживлённее — на ней было тёмно-синее платье с небольшим вырезом и лёгкие серьги. Розенталь появился последним, кивнул всем и молча встал у двери. Такси ждали у подъезда. Ехали втроём: Виктор, Левин и Гольдштейн.

— Слышал, место хорошее, — сказал Левин, глядя в окно. — На Восточной Пятидесятой. Тихое, с отдельным залом.

Гольдштейн хмыкнул.

— Главное, чтобы виски был нормальный. А то в прошлый раз в «Quiet Corner» подсунули какую-то дрянь.

Виктор улыбнулся.

— Думаю, Барух не станет экономить.

Ресторан оказался небольшим, с тёмным фасадом и двумя широкими окнами, занавешенными изнутри плотными шторами. Вывеска была скромной. Внутри пахло деревом, свежим хлебом и чем-то сладковатым — вероятно, десертами. Зал арендовали полностью. Длинный стол накрыли на двадцать персон. Скатерть белая, тяжёлая. Свечи в серебряных подсвечниках уже горели, хотя за окном ещё было достаточно светло. По стенам висели несколько пейзажей — ничего яркого, спокойные тона. В углу стоял рояль, но пианиста пока не было.

Барух уже находился в зале. Он стоял у окна с бокалом в руке и разговаривал с Абрамсоном. Седовласый, прямой, в тёмном костюме без галстука — ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу. Когда вошли последние, он повернулся и кивнул всем сразу.

— Добро пожаловать. Садитесь, где удобно.

Люди расселись без особого порядка. Виктор оказался между Левином и молодым клерком из соседнего отдела — Дэвидом Кацем, который занимался страховыми расчётами. Напротив сели Гольдштейн и мисс Гольдберг. Розенталь выбрал место ближе к концу стола, рядом с Абрамсоном. Барух сел во главе, но не строго по центру, а чуть сместившись.

Официанты появились сразу. Принесли первые бокалы — виски с содовой, джин с тоником, для тех, кто предпочитал легче, — белое вино. Виктор взял виски, разбавил водой. Левин уже поднял свой бокал.

— За спокойный вечер, — сказал он тихо.

Гольдштейн поддержал:

— И за то, чтобы завтра не болела голова.

Смех прошёл по столу лёгкой волной. Барух улыбнулся и тоже поднял бокал, но ничего не произнёс вслух. Просто кивнул.

Стали кушать. Сначала лёгкие закуски: устрицы на льду, тонкие ломтики копчёного лосося, маленькие тарталетки с паштетом. Потом суп — прозрачный, с кусочками курицы и зеленью. Основное блюдо подали через полчаса: ростбиф средней прожарки, молодой картофель с маслом и укропом, зелёный салат. Всё простое, но качественное. Никаких вычурных соусов.

Разговаривали свободно. Никто не говорил о цифрах, портах или инвестициях. Левин рассказывал, как на прошлой неделе пытался починить домашний радиоприёмник и чуть не устроил короткое замыкание.

— Жена уже стояла с ведром воды, — сказал он, разводя руками. — Думала, сейчас всех убьёт током.

Гольдштейн рассмеялся.

— У меня сын в прошлом месяце разобрал будильник. Сказал, хочет понять, почему тикает. Теперь у нас в доме два сломанных будильника и один целый, который я спрятал.

Мисс Гольдберг тихо добавила:

— А у меня племянница рисует каждый день. Вчера принесла портрет нашей кошки. Кошка получилась похожа на тигра. Я сказала, что очень красиво. Теперь она рисует ещё.

Кац, сидевший рядом с Виктором, рассказал про свой новый граммофон.

— Купил на прошлой неделе. У меня есть пластинки с джазом. По вечерам ставлю, и соседи снизу стучат по батареям. Говорят, что я слушаю музыку слишком громко. А мне нравится.

Виктор слушал, иногда кивал, иногда коротко отвечал. Когда спросили, чем он занимается по вечерам, сказал правду, насколько мог:

— Читаю. Иногда хожу пешком. Люблю, когда после работы можно просто пройтись без цели.

Левин хлопнул его по плечу.

— Правильно. Голова должна отдыхать.

Вино и виски лились без спешки. Официанты незаметно подливали. Кто-то перешёл на коньяк. Воздух в зале стал теплее, голоса громче, смех свободнее. Розенталь, обычно молчаливый, вдруг рассказал историю из своей молодости — как однажды в Чикаго перепутал адреса и попал на чужую свадьбу, когда шёл к знакомым на их праздник.

— Сидел за столом, ел, пил, даже танцевал с невестой. Только через час понял, что это не те люди. Хозяин потом сказал: «Ну раз уж пришёл — оставайся». Так и просидел до утра.

Все засмеялись. Барух тоже улыбнулся и покачал головой.

— Хорошая история. Иногда лучшие вечера случаются по ошибке.

Через какое-то время кто-то предложил музыку. Молодой клерк из другого кабинета сел за рояль и начал тихо играть. Сначала что-то спокойное, потом более живое. Несколько человек поднялись и, не договариваясь, стали танцевать в свободном пространстве между столом и стеной. Мисс Гольдберг танцевала с Кацем. Гольдштейн кружил свою жену, которую привёл с собой, — тихую женщину в простом платье, с добрыми глазами. Левин пригласил секретаршу из соседнего отдела. Виктор остался сидеть. Просто смотрел, пил медленно и слушал обрывки разговоров.

Где-то около десяти Барух встал, обошёл стол и остановился рядом с Виктором. Голос был спокойный, почти тихий.

— Мистер Корвин. Как вам вечер?

Виктор поднял глаза.

— Хорошо, мистер Барух. Спасибо, что пригласили.

Барух кивнул.

— Вы работаете в хорошем темпе. Это редкость. Многие либо торопятся, либо тянут. Вы держите ровный темп. Продолжайте так.