Он слегка коснулся края стола пальцами и пошёл дальше — к Абрамсону, потом к Розенталю. Виктор кивнул в ответ и снова взялся за бокал.

После этого вечер стал ещё свободнее. Кто-то предложил тост «за хорошую компанию». Выпили. Потом ещё один — «за то, чтобы лето было длинным». Смеялись. Гольдштейн пытался рассказать анекдот про двух брокеров и одного попугая, но на середине сбился и сам расхохотался. Левин продолжил историю за него. Мисс Гольдберг призналась, что когда-то мечтала стать певицей, но голос оказался «не тот». Кац сказал, что в колледже играл в любительском театре и однажды забыл текст прямо на сцене.

— Стоял и молчал. Зал ждал. Я сказал первое, что пришло в голову: «Погода сегодня хорошая». И ушёл за кулисы.

Все снова засмеялись. Даже Розенталь улыбнулся шире обычного.

Десерт принесли поздно — шоколадный торт и свежие ягоды со сливками. Кофе. Кто-то заказал ещё коньяк. Разговоры стали тише, но теплее. Говорили о детях, о летних поездках за город, о том, как хорошо иногда просто сидеть и ничего не делать. Барух почти не вмешивался. Иногда кивал, иногда задавал короткий вопрос — «А где именно вы были?» или «Как зовут сына?» — и снова слушал.

Виктор в какой-то момент оказался рядом с Абрамсоном у окна. Тот держал бокал и смотрел на улицу, где уже зажглись фонари.

— Хороший вечер, — сказал Абрамсон тихо. — Такие нужны. Иначе все слишком серьёзные становятся.

Виктор кивнул.

— Да.

Абрамсон посмотрел на него.

— Ты в порядке?

— В порядке.

— Хорошо. Тогда пей ещё немного. Завтра можно сделать выходной, если голова будет тяжёлой.

Виктор улыбнулся.

— Не будет.

Ближе к полуночи люди начали расходиться. Кто-то вызывал такси, кто-то шёл к метро. Барух пожал руки почти всем, коротко поблагодарил за работу и сказал, что такие вечера стоит устраивать чаще. Когда очередь дошла до Виктора, Барух посмотрел прямо ему в глаза.

— Спокойной ночи, мистер Корвин.

— Спокойной ночи, мистер Барух.

На улице было уже прохладнее. Виктор пошёл пешком до метро. Голова была лёгкой, несмотря на выпитое. В поезде сидел у окна и смотрел на отражения огней в стекле. Дома снял пиджак, повесил аккуратно, умылся. Чайник поставил по привычке, но пить уже не хотелось.

Лёг спать с открытым окном. В комнату доносился далёкий шум улицы — редкие машины, голоса, лай собак. Завтра будет обычное утро. А пока можно было просто закрыть глаза и не думать ни о чём.

Июль 1939 года. Нанкин.

Гофу сидел за столом с раннего утра. Несмотря на то, что день только начинался, вид у него был усталый, невыспавшийся. Перед ним лежала тонкая папка с последними сводками из Гонконга — короткие, осторожные донесения, больше похожие на намёки, чем на факты. Он перечитывал их уже не первый раз. Имя Сун Цзывэня встречалось почти на каждой странице: встречи с британскими банкирами, краткие визиты в Шанхай, разговоры с людьми, которых в Нанкине предпочитали не замечать. Ничего криминального. Ничего, за что можно было бы ухватиться. И именно это тревожило больше всего.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Решение, к которому он шёл уже несколько недель, наконец оформилось в голове. Держать Суна на расстоянии становилось всё опаснее. Оставлять его в Гонконге — значит позволять ему свободно встречаться, договариваться, плести свои заговоры. Лучше посадить его рядом, под крышу партии, под ежедневный надзор, под привычную рутину государственной службы.

В дверь постучали. Вошёл Лифу. Братья обменялись короткими кивками. Лифу сел напротив, не торопясь, и сразу потянулся к бару в углу. Несмотря на раннее утро, ему хотелось выпить. Налил себе виски — больше, чем обычно, — и сделал несколько медленных глотков, прежде чем заговорить.

— Мы скоро начнём обсуждать дела в пять утра. Что-то важное?

Гофу потёр глаза и посмотрел на брата.

— Я пришёл к окончательному мнению. Мы с тобой не раз обсуждали, что Суна лучше держать рядом, чтобы контролировать. Я решил пригласить его стать министром финансов.

Лифу замер с бокалом в руке. Потом медленно поставил его на стол, отпил ещё раз и только после этого ответил. Голос был спокойный, но в нём слышалась настороженность.

— Знаешь, я тоже думал о приглашении его в Нанкин. Ты это знаешь. Но сейчас мне кажется, что должность министра финансов даст ему слишком большую власть.

Гофу слегка наклонил голову.

— Должность большая. Но не забывай, брат: всё контролирует наша партия. Она обложит Суна со всех сторон. Он будет лишь финансистом, исполнителем, техническим министром. Не более.

Лифу потёр подбородок. Взгляд его выражал явное сомнение. Он встал, прошёл вдоль окна, остановился, глядя на неподвижный сад, потом снова заговорил, уже шагая по комнате.

— Сун очень хитрый. Я думаю, он с радостью согласится на такое предложение, но сделает вид, что сомневается. Партия, говоришь ты, будет его контролировать… Но он будет выказывать лояльность, а сам готовить почву для своих действий.

Гофу слегка повысил голос:

— Для каких действий⁈ Он не сможет ничего сделать без моего одобрения.

Лифу остановился напротив стола. Пальцы слегка сжались на краю бокала.

— Да, у него нет ресурсов для открытого захвата власти и смещения нас с тобой. Но, получив пост министра финансов, он получит доступ к казне, к налогам, к валюте, к иностранным кредитам. Возможность перекачивать ресурсы «своим» генералам и укреплять свою сеть. Это даст ему легитимность и близость к центру принятия решений. Подумай: ты сам, своими руками, даёшь ему огромную власть в той сфере, где он наиболее силён.

Гофу тоже встал. Подошёл к окну, потом вернулся к столу, опираясь ладонями на его край.

— Но он не согласится на другой пост. Он финансист. Что ты предлагаешь — сделать его министром здравоохранения или металлургии? Ты ведь сам понимаешь: я не хочу ему ничего давать. Но так он будет у нас под контролем. А иначе он сидит там, у себя в Гонконге, общается с британцами, бывает в Нью-Йорке, где разговаривает с местными финансистами и получает от них деньги на подкуп наших людей.

Он выпрямился и продолжил уже твёрже:

— Если он будет здесь, любые командировки будут только с моего одобрения. Он станет нашим подчинённым, а не отдельным игроком.

Лифу кивнул, но взгляд оставался тяжёлым.

— Знаешь, звучит убедительно. Но не для меня. Я против его назначения. Просто я знаю: Барух, который сейчас близок к Рузвельту, не стал бы давать деньги человеку, в котором он не видит перспективы. Если ты сделаешь его министром, он быстро станет самостоятельным. Здесь он будет под контролем партии, но американцы начнут звать его на различные конференции. Он там учился, у него много друзей. И что ты сделаешь? Не пустишь его в командировку? Нет. Он быстро станет крупным официальным лицом, завязанным на американские элиты. Ты его потом не уволишь, даже если захочешь, потому что это сразу испортит наши отношения с Рузвельтом. Поверь мне: он станет занозой. Сейчас он просто человек со связями, по сути — частное лицо. Сделав его министром, ты сделаешь его частью столичной элиты.

Гофу резко прервал его:

— Хорошо. Но мы с тобой много думали, что с ним делать. Он уже стал занозой, брат. Уже. Оставить всё как есть? Ну, он снова будет ездить в Штаты, снова будет получать там деньги, приманивать ими генералов. Мы поставим новых людей — он купит и их. Деньгами он решит все проблемы, даже без собственной партии.

Лифу поставил бокал и посмотрел на брата долго, почти печально.

— Я вижу, брат, что ты уже принял решение. Что же мне остаётся? Надеяться, что Сун откажется от этой должности. Но что-то мне подсказывает: он согласится. Потом не говори мне, что у нас не было выбора.

Гофу вспыхнул. Голос стал резче, чем он сам хотел.

— Но ты хорошо умеешь критиковать меня. Однако ты не предложил никакой альтернативы. Ты предлагаешь оставить всё как было — и потом снова со мной обсуждать, что же с ним делать, чтобы не испортить отношения с американцами. Но мы с этого начали и так ни к чему не пришли. Мы ходим по кругу. И я наконец-то вижу выход из него. Пусть не очень хороший. Но выход.