Около двух часов ночи он тихо встал, оделся в тёмную одежду и вышел. Двор был пуст. Он прошёл боковыми переулками до старого склада у железнодорожной ветки. В тайнике лежал передатчик. Бертольд быстро собрал антенну, настроил частоту, включил питание. Код был коротким. Он передал: важный груз через четыре дня, большой объём, маршрут прежний, характер — оружие под гражданским прикрытием, посредник — он сам. Попросил указания.

Ответ пришёл не сразу. Было длинное сообщение. Бертольд слушал внимательно, записывая ключевые слова на клочке бумаги, который потом уничтожит. Когда передача закончилась, он отправил короткий сигнал подтверждения: понял. Разобрал передатчик, спрятал в тайник и тем же путём вернулся домой. На улицах было тихо. Он вошёл во двор, поднялся по лестнице, тихо закрыл дверь. Умылся, лёг и закрыл глаза.

На следующий день Бертольд вышел ближе к полудню. Он прошёл пешком до небольшой таверны у Виа Толедо, где иногда останавливались водители и портовые посредники. Внутри было прохладно, пахло вином и жареной рыбой. За дальним столом сидел Луиджи — невысокий, крепкий мужчина лет сорока, с обветренным лицом и руками, привыкшими к рулю. Он часто играл в карты и проигрывал больше, чем следовало. У него была жена и четверо детей. Бертольд знал это. Луиджи иногда возил для него небольшие партии — ткани, масло, иногда ящики с образцами. Платил Бертольд всегда вовремя и чуть выше обычного.

Бертольд сел напротив.

— Как дела, Луиджи?

Тот поднял глаза, кивнул.

— Живём. Работа есть, но мало. Жена ворчит вечно. Говорит, денег не хватает. Четверо ртов, понимаешь.

— Но все живы-здоровы?

— Да. Только она… Ну, сама знаешь.

Бертольд кивнул, заказал два стакана вина.

— Есть одно дело. Я готов неплохо заплатить.

Луиджи оживился.

— С тобой я всегда готов работать. Ты платишь хорошо. Что нужно?

Бертольд понизил голос.

— Скоро прибудет одна партия с товаром, которую я отправлю от Дона Грасси. Если вдруг что-то случится с этой партией — ты скажешь, что сам дон перед отправкой приезжал и лично проверял ящики. И что он сказал тебе: «Это моё, смотри, чтобы дошло». Ты понял?

Луиджи немного помолчал, перебирая пальцами край скатерти.

— Дон… лично?

— Да. Ты просто скажешь эти слова. Больше ничего.

Луиджи нахмурился.

— А если…

Бертольд достал из кармана небольшой свёрток, положил на стол и подвинул к нему.

— Не бойся. Всё пройдёт хорошо. Просто скажешь, и больше никто тебя дёргать не будет. Деньги даю прямо сейчас. Остальное — потом, если понадобится.

Луиджи посмотрел на свёрток, потом на Бертольда. Взял медленно, сунул во внутренний карман.

— Понял. Скажу. Как ты и сказал.

— Хорошо. И никому больше ни слова.

Луиджи кивнул. Они допили вино. Бертольд встал, кивнул на прощание и вышел. На улице было жарко. Он направился к порту, потом к своей квартире. Вечером записал в блокнот: Луиджи согласен. Готов подтвердить.

Через день на склад в восточной части порта начали прибывать ящики. Их привозили на телегах, разгружали аккуратно, ставили в ряд. По бумагам — это было промышленное оборудование, запчасти, текстиль, масло. На деле — оружие, аккуратно упакованное в деревянные ящики под гражданскими наименованиями. Бертольд приехал утром. Пьетро уже был на месте. Рабочие вскрывали некоторые ящики для проверки, потом снова заколачивали. Бертольд ходил между рядами, проверял номера, смотрел бумаги.

Он намеренно в одной сопроводительной накладной указал чуть другое количество ящиков и немного другой вес. Не сильно — на два ящика меньше и на несколько десятков килограммов. Достаточно, чтобы при проверке таможенники или полиция обратили внимание именно на эту партию и начали вскрывать более тщательно. Он сделал это спокойно, будто исправляя ошибку переписчика. Пьетро ничего не заметил.

Потом Бертольд подошёл к одному из больших ящиков, который стоял чуть в стороне. Рабочие отошли за другими. Он быстро открыл крышку, засунул внутрь папку с документами. Бумаги были не идеально чистыми и не слишком новыми — чуть мятые, с пятнами, как будто реально валялись среди дел. В папке лежала короткая ведомость с пометками Дона — сумма, дата, пометка «для швейцарцев», личная подпись и характерный росчерк. Бертольд закрыл крышку, поправил пломбу и отошёл. Теперь всё было готово. Дон при всём желании уже не выйдет сухим из воды.

Он ещё раз проверил остальные бумаги, кивнул Пьетро и ушёл. Вечером в квартире он сидел за столом, перечитывая записи. Груз большой. Через два дня — отправка. Всё должно пройти как обычно. Только на этот раз — нет.

День отправки выдался ясным. Солнце уже к восьми сильно пригревало. Бертольд пришёл на склад к девяти. Рабочие уже готовили ящики к погрузке. Пьетро стоял рядом, наблюдая. Дон Сальваторе появился ненадолго — кивнул, спросил коротко, всё ли в порядке. Бертольд ответил:

— Всё отлично. Бумаги чистые, номера сходятся. Можно грузить.

Дон кивнул и уехал. Бертольд остался. Он расписывался везде, где требовалось: в накладных, в приёмных актах, в списках. Смотрел, как краны поднимают ящики на борт небольшого грузового судна. Всё шло без задержек. К полудню судно отошло от причала. Пьетро кивнул ему на прощание. Бертольд ещё несколько минут оставался на набережной, потом направился в кабак недалеко от порта.

Внутри было прохладно. Он сел за дальний стол, заказал бутылку красного. Пил медленно, глядя в окно. Думал о том, что дни Дона Сальваторе Грасси сочтены. Груз ушёл. В одной из накладных — ошибка, которая привлечёт внимание. В одном из ящиков — папка с его подписью и пометками. Луиджи, если понадобится, подтвердит, что Дон лично проверял груз и говорил: «Это моё, смотри, чтобы дошло». Теперь оставалось ждать. Бертольд допил вино, заплатил и вышел. Он поймал такси и направился домой. В квартире запер дверь, сел за стол и закрыл глаза. Скоро всё начнётся. А пока оставалось только ждать.

Июль 1939 года близился к концу, но жара в Вашингтоне не думала сдаваться. К вечеру температура чуть спадала, и становилось легче.

Эверетт Хейл приехал к отелю «Мейфлауэр» за двадцать минут до официального открытия выставки. Он специально выбрал маршрут через более тихие улицы, чтобы не застрять в пробке у Белого дома. «Паккард» остановился у подъезда, швейцар в красной ливрее уже протянул руку к дверце. Хейл вышел, поправил галстук, почувствовал, как под воротничком собирается испарина, и вошёл в прохладный холл.

Выставка советского искусства и культуры была устроена в двух больших залах на втором этаже. Организаторы постарались придать мероприятию солидность. На стенах висели репродукции и оригиналы: широкие полотна социалистического реализма, портреты рабочих с молотками и крестьян с серпами, индустриальные пейзажи с доменными печами, несколько работ более раннего периода. В витринах лежали книги, фарфор, образцы тканей, деревянные игрушки. В углу играл небольшой оркестр.

Людей было много. Дипломаты, чиновники, журналисты, несколько сенаторов, жёны и дочери тех, кто считал своим долгом появляться на подобных вечерах. Мужчины почти все в тёмных костюмах из тонкой шерсти или тропического габардина, белые рубашки с накрахмаленными воротничками, галстуки в полоску или с мелким геометрическим узором. Некоторые носили лёгкие летние пиджаки светло-серого или бежевого цвета. Женщины — в платьях с широкими плечами и узкими юбками, в лёгких шифоновых платьях пастельных тонов, в белых перчатках до локтя. Причёски — мягкие волны, уложенные у висков, иногда с лёгкой вуалью. В воздухе смешивались запахи духов, табака, воска для паркета и едва уловимый аромат кофе из соседнего буфета.

Хейл сразу заметил нескольких своих. У колонны стоял Чарльз Уитмор из Отдела Западной Европы — полный, с румяным лицом и вечной улыбкой человека, который знает все сплетни города. Рядом с ним — молодой второй секретарь из британского посольства, высокий блондин в идеально сидящем костюме. Чуть дальше, у стены с портретами шахтёров, собралась небольшая группа из французской миссии. Они говорили тихо, жестикулируя, и время от времени переглядывались с американцами.