— Это пойдёт в печать после Филадельфии, — сказал он. — Пока держите у себя. Никому не показывайте черновики.

Она кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но она ничего не спросила. Хороший секретарь не спрашивает лишнего.

Когда она ушла, Кеннеди остался один. За окном клёны шевелились от тёплого июньского ветра. Внизу продолжали звонить телефоны. Где-то в Нью-Йорке Барух и Рокфеллер, возможно, обсуждали свои дела. В Вашингтоне Рузвельт готовился к третьему сроку. А в Бостоне ирландец, который когда-то зарабатывал деньги и теперь решил идти до конца, сидел в своём кабинете и понимал: обратного пути действительно больше нет.

Он достал бутылку виски, налил немного, выпил медленно. Не для храбрости. Для ясности.

Завтра нужно было продолжать. Проверять дальше. Готовить речь. Держать группу в узде. И ждать, пока Хейл или О’Мэлли принесут следующие крупицы информации.

Кеннеди закрыл ящик стола на ключ. Погасил лампу. Вышел из кабинета.

Впереди была долгая дорога к власти и к тому, чтобы предотвратить катастрофу. Но первый настоящий шаг был уже сделан.

Июнь 1939 года. Лондон.

Вечером, когда солнце ещё держалось над крышами, но тени уже удлинились, лорд Эдвард Бомонт вышел из автомобиля у скромного ресторана на окраине Челси. Место было выбрано намеренно: далеко от клубов Сент-Джеймс, от привычных маршрутов промышленников и депутатов, от тех улиц, где его могли узнать слишком многие. Вывеска была небольшой, без претензий, окна закрывали лёгкие шторы цвета слоновой кости.

Полковник Ричард Лэнгли ждал его уже за столиком у стены. Он был в лёгком сером костюме из тонкой шерсти, без жилета, в белой рубашке с мягким воротником. На Бомонте был светло-бежевый пиджак, брюки того же тона и тонкая сорочка; шляпу он оставил в гардеробе. Они коротко поздоровались, пожали руки и сели. Официант в безупречном белом кителе появился сразу. Бомонт заказал бутылку холодного шабли и лёгкую закуску: устрицы с лимоном, тонко нарезанный копчёный лосось, огурцы с укропом и небольшой салат из молодой зелени с оливковым маслом. Лэнгли предпочёл то же самое и добавил тарелку холодного ростбифа с хреном. Вино принесли в серебряном ведёрке со льдом. Бокалы наполнили прозрачной, слегка зеленоватой жидкостью, которая пахла яблоком.

Ресторан был почти пуст. В дальнем углу сидела пожилая пара, тихо разговаривая. У окна двое молодых людей в летних костюмах пили светлое вино и курили.

— Хорошее место, — сказал Бомонт, отпивая вино. — Здесь нас не заметят.

Лэнгли кивнул.

— Я проверял. Хозяин держит рот на замке, клиентура постоянная, но не из нашего круга. Можно говорить спокойно.

Они начали с устриц. Моллюски были свежими, холодными, с лёгким морским привкусом. Лимонный сок стекал по пальцам, и оба на мгновение замолчали, наслаждаясь вкусом. Затем Лэнгли вытер руки салфеткой и достал из кармана небольшую записную книжку, но не открыл её.

— «Сокол» передал новую информацию, милорд. Советы хотят выйти на Идена. Не через официальные каналы и не через посольство. Через посредников. Речь идёт о нефти.

Бомонт медленно поставил бокал.

— Нефть. О чём именно речь?

— Он не посвящён во все подробности. Говорит только, что в Москве интересуются возможностью прямого разговора с премьер-министром по вопросам, связанным с нефтяными поставками и концессиями. Если узнает больше — сразу сообщит. Пока это только сигнал: интерес есть, и он серьёзный.

Бомонт молчал несколько секунд, глядя на тарелку. Потом тихо произнёс:

— У Идена могут появиться ко мне вопросы. Почему я играю на нефтяном рынке за его спиной.

Лэнгли слегка пожал плечами.

— Вы состоятельный человек, милорд. Имеете полное право инвестировать куда пожелаете. Нефть — это товар, как сталь или уголь.

Бомонт покачал головой.

— Нет. Иден этим не удовлетворится. Нефть — это не просто экономика. Это политика. И чем дальше, тем большее значение она будет иметь. Он это прекрасно понимает. Если узнает о моих интересах, сразу поймёт, куда ветер дует.

Лэнгли отрезал кусок ростбифа, намазал хрен и только потом ответил:

— У Идена положение и так шаткое. Ему приходится отбиваться от Черчилля. Барух и Рокфеллер-младший открыто продвигают его в премьеры. Я не думаю, что Иден станет искать себе дополнительных недоброжелателей среди промышленников.

Бомонт взял бокал, но не выпил сразу.

— И всё же нам не стоит ссориться с человеком, который пока ещё определяет всю власть в стране. Держи связь с «Соколом» и сразу же сообщай мне, если что-то станет известно. Наши дела в Аравии не должны стать достоянием общественности. Абдур Рахим работает осторожно, но любой намёк на нефтяные участки у шейхов может вызвать ненужные вопросы.

Лэнгли кивнул и сделал короткую пометку карандашом.

— Будет исполнено. Я уже передал «Соколу», что любые сведения по этому направлению должны идти только через меня.

Они продолжили есть. Лосось оказался нежным, огурцы хрустели, зелень пахла свежестью. Вино охлаждало, и разговор шёл спокойно, без спешки. Бомонт рассказывал о последних письмах из Аравии: Абдур Рахим подтвердил, что два шейха готовы обсуждать разведку на своих землях, но требуют гарантий и предварительных платежей через нейтральные банки. Лэнгли слушал внимательно и заметил, что подобные операции лучше всего прикрывать коммерческими контрактами на оборудование — тогда даже при проверке всё будет выглядеть как обычная торговля.

Разговор перешёл к внутренним делам. Лэнгли сообщил, что в парламенте усиливается давление сторонников Черчилля. Барух, по слухам, уже вёл разговоры с несколькими влиятельными консерваторами, предлагая финансовую поддержку в обмен на более жёсткую линию в отношении Германии. Рокфеллер-младший через своих людей в Лондоне зондировал почву относительно возможных займов. Иден пока держался, опираясь на надежду, что Кеннеди в Америке сумеет закрепить экономическое партнёрство. Но трещина была заметна.

Бомонт слушал, иногда задавая короткие вопросы. Он не высказывал предпочтений — ни к Идену, ни к Черчиллю. Его интересовало только сохранение собственного влияния. Когда официант принёс вторую бутылку того же шабли и небольшую тарелку сыров с виноградом, оба немного расслабились. Сыр был мягким, сливочным, виноград — сладким и прохладным. За окном уже начинали зажигаться первые фонари, но в ресторане по-прежнему было светло и тихо.

— Французы, — сказал Бомонт после паузы, — продолжают писать ноты и спорить между собой. От них по-прежнему мало толку. Но их промышленники готовы говорить о поставках. Я получил ответ от Дюваля. Он осторожен, но не закрывает дверь.

Лэнгли кивнул.

— Это полезно. Даже слабый канал лучше, чем его отсутствие.

Они говорили ещё около часа. Обсудили возможные маршруты через нейтральные порты, необходимость дополнительных средств на поддержание арабских контактов, осторожность в переписке. Бомонт подчеркнул, что любые документы, связанные с нефтью, должны храниться только у него и у Лэнгли. Никаких копий, никаких посредников сверх необходимого.

Когда тарелки опустели, а вино почти закончилось, Бомонт взглянул на часы.

— Пора заканчивать. Завтра у меня утренние встречи по сталелитейным делам.

Лэнгли встал первым. Он оставил на столе несколько банкнот, достаточные, чтобы покрыть счёт с хорошим чаевым, и коротко поклонился.

— Я свяжусь с вами, как только «Сокол» передаст что-то конкретное. До связи, милорд.

— До связи, полковник.

Лэнгли вышел быстро и без оглядки. Бомонт остался ещё на несколько минут. Он допил остаток вина, глядя в окно, где уже сгущались сумерки. Потом медленно поднялся, взял шляпу и направился к выходу. На улице ждал его шофёр. Лорд сел на заднее сиденье, закрыл дверь и кивнул. Автомобиль тронулся и растворился в вечернем Лондоне, увозя его домой.

Ночь была тёплой. В городе ещё горели огни, но мысли Бомонта уже были далеко — в Аравии, где Абдур Рахим вёл переговоры с шейхами, и на Даунинг-стрит, где Иден пытался удержать власть. Нефть пахла не только деньгами. Она пахла властью. И эту власть нельзя было отдавать.