Июнь 1939 года подходил к концу. В Риме стояла уже настоящая летняя жара.

На стенах домов, на столбах и на заборах висели афиши. Их было много, но они не были кричащими и пафосными, как при старом режиме. Никаких гигантских портретов, никаких лозунгов в духе «вера, повиновение, борьба».

Простые белые листы с чёрным шрифтом: «Partito Nazionale della Rinascita (Национальная партия Возрождения) — порядок, труд, спокойствие». Рядом — более скромные плакаты Иваноэ Бономи и его «Partito Democratico del Lavoro» (Демократическая партия труда): «Работа, закон, свобода совести».

Католики вывешивали свои зелёно-белые листовки с изображением креста и колоса. Либералы ограничивались маленькими объявлениями в газетах. Коммунисты почти не появлялись на улицах — их агитаторы действовали тихо, по дворам и мастерским, и даже там говорили полушёпотом — партия ещё не оправилась от репрессий, которые были при фашистах.

Выборы были назначены на последнее воскресенье июня. К этому моменту маршал Лоренцо Адриано ди Монтальто уже девять месяцев стоял во главе правительства. Он пришёл как временная фигура после смерти Муссолини, но страна быстро привыкла к его спокойному, официальному стилю.

Он не произносил длинных речей с балкона, не требовал оваций, не размахивал руками. Говорил коротко, по делу, и чаще всего через газеты или по радио. Армия оставалась на улицах, но уже не вызывала страха. Патрули ходили в обычной полевой форме, без лишнего блеска. Фашистские организации были распущены ещё осенью. Чёрные рубашки исчезли из повседневной жизни так же незаметно, как когда-то появились. Многие бывшие сквадристы просто сменили одежду и замолчали. Некоторые уехали в провинцию. Другие устроились на работу в частные фирмы или в армию, где их никто особенно не преследовал, если они вели себя тихо.

В Риме люди спорили о выборах каждый день, но спорили спокойно, без ненависти друг к другу. На рынке у Кампо-деи-Фьори торговки овощами разговаривали между собой, пока взвешивали помидоры.

— Я за маршала, — говорила пожилая женщина в чёрном платке, перебирая пучки базилика. — Он хотя бы не орёт, как предыдущий, и ведёт себя очень сдержанно. И король снова настоящий король, а не тень. Помнишь, как раньше всё решали в одной комнате, а остальные только кивали?

— А я за Бономи, — отвечала соседка, более молодая, с быстрыми руками. — Маршал военный. Военные должны заниматься армией. Бономи хоть гражданский, понимает про зарплаты и пенсии.

— Бономи хороший, никто не спорит. Но он один не удержит страну. Левые сразу полезут. А маршал держит страну крепко. И американцы с ним разговаривают нормально. Мой племянник на верфи в Генуе говорит — заказы пошли, сталь покупают и денег становится больше.

Рядом стоял пожилой мужчина в потёртом пиджаке и слушал. Он молчал, пока женщины не обратились к нему.

— А ты, синьор Карло?

— Я за тех, кто не обещает невозможного, — ответил он. — Монтальто не обещает рай. Говорит прямо: порядок, работа, выборы. И делает то, что обещал. Фашистов нет. Коммунистов тоже особо не видно. Король на месте. Мне этого хватает.

Похожие разговоры шли по всему городу. В трамваях, в очередях за хлебом, в маленьких барах у Тибра. Молодые рабочие спорили громче, но без злости. Один говорил, что маршал — аристократ с Сицилии, князь, ему до народа далеко и он не понимает чаяния простых людей. Другой возражал: зато он в Абиссинии правил жёстко, но без лишней крови, и империю сохранил. Третий добавлял, что при нём хотя бы перестали заставлять всех ходить строем и кричать лозунги. Женщины чаще всего сходились на одном: дети ходят в школу, магазины работают, никто не боится. Этого уже достаточно.

В Милане атмосфера была другой — более деловой. На улицах вокруг Дуомо и в рабочих кварталах говорили о заводах, о зарплатах, о том, что американские компании начинают присматриваться к итальянским предприятиям. Бывшие фашисты здесь почти не попадались на глаза. Кто-то ушёл в частный бизнес, кто-то просто сменил район. В одном из кафе на Корсо Витторио Эмануэле сидели трое мужчин средних лет. Двое выглядели как служащие, третий — как мастер с завода.

— Голосовать буду за Монтальто, — сказал мастер. — Не потому что люблю военных. А потому что после всего этого хаоса хочется, чтобы просто всё работало как надо. И чтобы никто не пришёл и не сказал: теперь мы снова всё переделаем.

— А Бономи?

— Бономи пусть будет рядом. Он умный. Пусть сидит в правительстве, следит. Но первым пусть остаётся маршал. Он уже показал, что может держать страну в кулаке, фашисты при нём сразу затихли.

В Турине спорили о Фиате и о том, сохранится ли производство. В Неаполе — о порте и о том, вернутся ли заказы. В Палермо, на родине самого Монтальто, отношение было почти семейным. Там его считали своим, сицилийским князем, который не забыл остров. Люди говорили: «Он хотя бы не стыдится, что он с юга. И короля поднял. Раньше король сидел тихо, боялся слово сказать, везде был этот придурок Муссолини, а теперь его снова стало видно».

Фашисты действительно залегли на дно. Официально их партии больше не существовало. Некоторые пытались вступить в «Partito Nazionale della Rinascita», но их принимали осторожно и только после проверки. Большинство просто исчезло из публичной жизни. На улицах их почти не было видно. Иногда кто-то вполголоса вспоминал «старые времена», но тут же оглядывался и замолкал. Страх оставался, хотя уже не тот, что был при Муссолини. Теперь боялись не чёрных рубашек, а просто того, что снова начнётся беспорядок.

Выборный день выдался ясным и жарким. Участки открылись рано утром. В Риме очереди были длинными, но спокойными. Люди стояли с зонтиками от солнца, разговаривали, курили, иногда шутили. Солдаты дежурили у входов, но держались в стороне. Никто не проверял документы сверх меры, никто не торопил. Внутри кабинеты были простыми: стол, урна, занавеска. Избиратели заходили по одному, ставили крест и выходили. Многие крестились на выходе — старая привычка и желание, чтобы страна наконец-то зажила спокойно.

На одном из участков в районе Трастевере пожилая женщина вышла и сказала соседке:

— Поставила за маршала. Пусть он остаётся. Он хотя бы не врёт в глаза.

— А я за Бономи. Пусть они вместе будут в правительстве. Так надёжнее.

— И то верно.

В Милане на участке у Порта Венеция рабочий после голосования остановился у выхода и закурил.

— Знаешь, что мне нравится? — сказал он товарищу. — Что никто не стоит с ружьём и не смотрит, куда ты ставишь крест. Просто голосуешь и идёшь по своим делам.

— Да. И газеты пишут разное. Раньше все одно и то же писали, как будто кроме одного человека никого в стране больше не было.

В Турине на одном из заводов рабочие договорились идти голосовать сменами, чтобы не останавливать производство. Мастера отпускали по двое-трое. Возвращались и коротко делились:

— Я за Монтальто. При нём порядок. И американцы от нас не отвернулись.

— Я тоже. Только пусть Бономи рядом будет. А то военные получат слишком много власти.

К полудню по всей стране уже проголосовала большая часть. К вечеру участки закрылись. Подсчёт шёл быстро и открыто. Представители партий сидели рядом с комиссиями. Результаты передавали по телефону в Рим, в министерство внутренних дел, а оттуда — в газеты и на радио.

Первые цифры появились около десяти вечера. В Риме на площади Венеция и у фонтана Треви собрались небольшие группы людей. Никто не устраивал митингов, но разговоры становились громче. Когда объявили предварительные итоги, стало ясно: «Partito Nazionale della Rinascita» получает чуть больше тридцати пяти процентов. Партия Бономи — около двадцати пяти. Католики — восемнадцать. Старые либералы — десять. Некоммунистические социалисты — восемь. Коммунисты — едва три. Остальное разделили мелкие монархические и националистические группы.

На улицах раздались аплодисменты. В барах поднимали бокалы. В одном из них на Виа дель Корсо пожилой офицер в отставке сказал: