Потом сел в кресло у окна и долго сидел неподвижно. Сердце всё ещё колотилось. Он пытался убедить себя, что это совпадение. Просто человек шёл в ту же сторону.

Джейкоб встал, прошёл по комнате, снова сел. Достал блокнот и попытался записать описание мужчины. Средний рост. Крепкое сложение. Тёмно-серый костюм. Шляпа с широкими полями. Тяжёлый подбородок. Никаких особых примет. Можно было встретить сотню таких на улицах Чикаго.

Он открыл окно шире, достал сигарету, закурил. Дым медленно поднимался к потолку. Мысли крутились по кругу. Может, это связано с последним заданием — с сенатором Хэррингтоном. Может, кто-то из тех людей, которых он снимал в клубе или у биржи, заметил его. Может, просто паранойя, которая вернулась, потому что жизнь наконец-то стала слишком хорошей, и мозг отказывается в это верить.

Джейкоб потушил сигарету, взял коробочки, открыл их. Кольца блестели в свете заходящего солнца. Он надел своё на палец. Потом снял и положил обратно. Завтра или послезавтра он поедет к Норе. Наденет ей кольцо.

Вскоре он лёг. За окном тихо скрипнула какая-то дверь. Он вздрогнул, потом заставил себя расслабиться. Это просто сосед. Он повторял это про себя, пока наконец не провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Утром он проснётся и снова пойдёт на работу. После работы — к Норе. Наденет ей кольцо. И будет улыбаться. А внутри всё равно останется маленький холодный уголок, где сидит тот самый страх, от которого он когда-то бежал.

Июнь 1939 года. Неаполь.

К июню Бертольд уже провёл для Дона Сальваторе Грасси четыре небольшие отправки. Первая, та самая партия оливкового масла, прошла без единого сбоя. Вторая и третья тоже выглядели гражданскими: там были ящики с текстилем и бочки с вином, оформленные на имя туринской конторы, которую он сам и представлял. Четвёртая оказалась тяжелее — несколько крепких деревянных ящиков, якобы с промышленными запчастями. Бертольд проверял пломбы, расписывался в накладных, стоял на причале, пока краны поднимали груз, и каждый раз уходил, не задавая лишних вопросов. Дон заметил это. После третьей операции он впервые пригласил Бертольда не только в игорный дом, но и на короткий ужин в траттории у набережной. Разговор шёл о ценах, о задержках на севере, о том, как меняется торговля. Дон говорил мало, больше слушал. Бертольд отвечал по-деловому, без лишней любезности. Он понимал, с кем имеет дело.

Дон Сальваторе Грасси был циничен настолько, насколько это возможно. Он любил только себя, свою власть в порту и те деньги, которые эта власть приносила. Дружба для него не существовала — существовала полезность. Бертольд это видел предельно ясно. Каждый кивок, каждая фраза о «хорошем человеке» и «надёжном партнёре» были расчётом. Тем важнее было стать ещё полезнее. Чем ближе Дон подпускал его к настоящим грузам, тем больше сведений можно было собрать. Центр ждал именно этого.

Утро того июньского дня выдалось ясным. Солнце уже к девяти сильно пригревало камни набережной, в воздухе пахло свежей рыбой с рынка. Бертольд вышел из квартиры в лёгком костюме, зашёл в знакомую контору у Виа Марина, обсудил с посредником возможную партию хлопка и к полудню вернулся домой. В почтовом ящике лежала записка, переданная через одного из портовых знакомых: Дон ждёт сегодня вечером. Адрес — каменный дом в переулке за церковью Санта-Мария-дель-Кармине, недалеко от старого порта. Время — половина девятого.

Бертольд привёл себя в порядок. Он вышел из дома ближе к восьми, прошёл пешком часть пути по улицам, где уже начинали зажигаться фонари, потом взял такси. Водитель знал район и остановился у нужного переулка. Дом стоял в глубине, двухэтажный, с толстыми стенами и железной дверью. У входа курил крепкий мужчина в тёмной рубашке — один из постоянных спутников Дона. Он кивнул, открыл дверь и пропустил внутрь.

Лестница вела на второй этаж. Комната была небольшой, с одним длинным столом, покрытым простой белой скатертью. На стенах — старые карты залива и несколько фотографий портовых кранов. Свет давали две лампы под зелёными абажурами. За столом уже сидел Дон Сальваторе. Рядом — Пьетро и ещё один человек, которого Бертольд видел раньше только мельком. У стены, чуть в стороне, стояли двое охранников. Они не садились, не пили, просто присутствовали.

Дон указал на свободный стул напротив себя.

— Садись, Карло. Надо поговорить.

На столе стояли две бутылки красного вина, сыр, оливки, тонко нарезанная ветчина и свежий хлеб. Дон сам налил в бокалы. Вино было хорошее — плотное, с лёгкой терпкостью. Они начали с еды. Разговор шёл медленно. Дон спросил о последних сделках, о том, как на севере реагируют на задержки, о ценах на хлопок. Бертольд отвечал коротко, упоминая осторожность покупателей и необходимость чистых бумаг. Дон кивал, иногда улыбался. Пьетро молчал, только иногда подливал вино.

Через полчаса Дон отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и посмотрел прямо на Бертольда.

— Карло, скоро будет важный груз. Всё должно пройти чисто, как обычно. Без задержек, без лишних глаз, без вопросов на таможне.

Бертольд поставил бокал, подождал несколько секунд.

— Какой именно груз? И куда?

Дон не торопился. Он взял оливку, медленно прожевал.

— Гражданский, по бумагам. Ящики с промышленным оборудованием и запчастями. На деле — то, что нужно определённым людям. Маршрут простой и надёжный: сначала каботажем до Генуи, там перегрузка на судно, идущее дальше на север, через Лион и до границы со Швейцарией. Оттуда уже по суше в сторону Базеля, а дальше — к покупателям в Центральной Европе. Бумаги будут на твою контору. Ты — северный посредник, который принимает товар в Неаполе и сопровождает до Генуи. Таможня на севере уже видела такие партии. Если всё оформлено правильно, никто не полезет внутрь.

Бертольд кивнул. Маршрут выглядел реалистично. В условиях, когда в Италии у власти стоял маршал ди Монтальто, а фашистская партия была разгромлена, открытая военная контрабанда стала опаснее. Но чёрный рынок оружия никуда не исчез. Покупатели в Центральной Европе — частные торговцы, посредники, иногда люди, связанные с теми или иными политическими кругами — предпочитали тихие и надёжные пути. Неаполь — удобная точка: большой порт, множество мелких фирм, привычка местных властей не слишком присматриваться к тому, что уходит под гражданскими накладными. Швейцария оставалась удобным перекрёстком. Оттуда груз мог уйти куда угодно.

— Когда погрузка? — спросил Бертольд.

— Через три дня. Утром. Склад в восточной части порта, тот же, что и раньше. Пьетро будет на месте. Ты приходишь, проверяешь номера, расписываешься, смотришь, как грузят. После этого садишься на судно до Генуи. Там тебя встретят. Дальше ты свободен. Комиссия будет в два раза выше обычной. Деньги — после подтверждения, что груз ушёл чисто.

Бертольд сделал ещё один глоток вина. Он не торопился соглашаться вслух, хотя решение уже принял.

— Я хочу видеть бумаги заранее. И список номеров ящиков. Если всё чисто на вид — то я согласен.

Дон слегка улыбнулся.

— Разумно. Завтра Пьетро принесёт тебе копии. Посмотришь. Если устроит — через три дня работаем.

Они ещё немного поговорили о ценах и сроках. Дон расспрашивал о том, как обстоят дела с северными контактами, не появилось ли новых людей, которые могли бы заинтересоваться подобными партиями. Бертольд отвечал осторожно, упоминая только тех, кого уже называл раньше. Охранники у стены не шевелились. Пьетро молчал. Когда Дон поднялся, все остальные тоже встали. Он протянул руку.

— Хорошо, что ты здесь, Карло. Люди, которые умеют держать язык за зубами, сейчас на вес золота.

Бертольд пожал руку, кивнул и тоже вышел. На улице было тепло. Он прошёл до ближайшей площади, поймал такси и направился домой. В квартире он запер дверь, зажёг лампу и сел за стол. Он достал блокнот. Шифром он записал всё: адрес дома, состав присутствующих, маршрут груза, сроки, характер партии. Запись заняла несколько минут.