Лифу ответил тихо, почти устало:

— Знаешь, брат… Несмотря на то, что мы советуемся, главный — ты. Ты лидер страны. И ты сам должен принять решение.

Гофу кивнул. Напряжение в плечах чуть спало.

— Хорошо. Я свяжусь с Суном. Приглашу его сюда. И мы поговорим с ним в твоём присутствии. Предложим ему должность. Но он будет под надзором.

Лифу кивнул в ответ. Они помолчали. Где-то за стеной послышались шаги секретаря, потом всё снова стихло.

Гофу медленно сел обратно. Перед глазами всплывали старые разговоры — ещё весенние. Тогда всё казалось проще. Тогда казалось, что достаточно усилить наблюдение, перекрыть некоторые каналы, показать силу — и человек поймёт. Но Сун не был из тех, кто понимает с полуслова.

— Ты помнишь, — сказал Гофу тише, — как он в прошлый раз ответил на наше предложение о консультационной роли? Вежливо. Сдержанно. Он не хочет быть консультантом. Он хочет иметь рычаги.

Лифу снова взял бокал, но уже не пил — просто держал в руке, глядя на янтарную жидкость.

— Потому что он знает цену этим рычагам. И знает, что в Нанкине они принадлежат нам. Пока.

— Пока — это ключевое слово, — согласился Гофу. — Поэтому и нужно изменить расклад. Не силой. Не угрозами. Приглашением. Пусть думает, что это его победа. Пусть думает, что он вошёл во власть. А на деле он войдёт в клетку, которую мы сами для него построим.

Лифу хмыкнул без весёлости.

— Клетка из шёлка. С золотыми прутьями. И с открытой дверью — на случай, если американцы постучат.

— Дверь будет под замком, — жёстко ответил Гофу. — И ключ — у нас.

Они снова замолчали. Гофу открыл ящик стола и достал чистый лист. Начал писать — коротко, деловито. Черновик приглашения. Без лишних любезностей, но и без холодности. Просто: «Считаем необходимым обсудить вопросы финансовой политики государства. Просим Вас прибыть в Нанкин…» Дальше — дата, подпись.

Лифу смотрел, как движется рука брата.

— Ты уже решил, когда отправить?

— Сегодня. Через курьера. Не через телеграф. Пусть письмо будет личным.

— И что, если он попросит время подумать?

— Дадим. Неделю. Не больше. Если затянет — значит, торгуется. Или ждёт указаний извне.

Лифу кивнул. Потом вдруг спросил:

— А если он согласится сразу? Без всяких оговорок?

Гофу поднял глаза.

— Тогда мы будем знать, что он либо очень уверен в себе, либо уже получил добро от тех, кто стоит за ним. В любом случае — это не будет для нас неожиданностью.

Он дописал письмо, перечитал, поправил одну фразу. Потом отложил перо.

— Есть ещё одна вещь. Если он приедет — мы не будем устраивать большой приём. Никаких банкетов, никаких официальных приветствий от всего правительства. Просто будет рабочая встреча. В этом кабинете. Втроём. Ты, я и он. Чтобы он сразу понял: это не триумф, а обычное назначение на службу. Сухая бюрократия.

Лифу чуть улыбнулся.

Он встал, прошёлся по кабинету.

— Мы должны быть готовы к тому, — продолжил он, — что Сун попытается торговаться. Не сразу. Но он предложит условия. Больше самостоятельности. Право назначать заместителей. Право вести переговоры с иностранными банками без предварительного согласования. Мы должны заранее решить, что можно ему отдать, а что — нет.

Лифу сел обратно.

— Я сам вот что думаю. Кресла заместителей не отдавать ни в коем случае. Должны быть только наши люди. Переговоры с иностранцами — только в присутствии представителя партии. И никаких личных счетов за границей, пока он министр. Пусть знает: каждый цент государственного служащего должен быть под контролем.

Гофу кивнул.

— Согласен. И ещё: отчёты еженедельные. Не ежемесячные. Еженедельные. Прямо мне. В двух экземплярах. Один — в партийный архив.

— Он будет беситься, — заметил Лифу.

— Пусть бесится. Главное — чтобы бесился здесь, а не в Гонконге.

Они ещё долго сидели над деталями. Обсуждали, кого поставить рядом с Суном в министерстве. Кого из старых финансистов можно использовать как противовес. Как ограничить доступ к оперативной информации по провинциальным сборам. Как сделать так, чтобы любые крупные переводы требовали двойной подписи — его и партийного уполномоченного.

Днём секретарь принёс холодный чай и свежие газеты. Гофу просмотрел заголовки. Ничего особенного не произошло. Мир, казалось, застыл в ожидании чего-то большего. А здесь, в этом кабинете, решался вопрос, который мог изменить внутренний баланс на годы вперёд.

Лифу допил чай и снова взялся за виски.

— Ты понимаешь, — сказал он тихо, — что если он примет пост, мы уже не сможем просто отозвать его. Даже если всё пойдёт плохо. Слишком много глаз будет смотреть. Слишком много интересов переплетутся.

— Понимаю, — ответил Гофу. — Поэтому и нужно сделать всё правильно с самого начала.

— А если он окажется умнее нас?

Гофу посмотрел на брата долго.

— Тогда мы будем учиться. Быстро.

Вскоре Гофу вызвал секретаря и продиктовал несколько поручений: подготовить список возможных заместителей министра финансов из числа проверенных людей, запросить у разведки последнюю сводку по гонконгским контактам Суна, подготовить проект указа о назначении — на всякий случай, с пробелами. Лифу слушал и иногда добавлял свои замечания. Голос его оставался спокойным, но в глазах читалось то самое сомнение, которое он не скрывал.

Когда секретарь ушёл, Гофу снова вернулся к письму. Переписал его начисто. Поставил дату. Подписал. Запечатал.

— Отправлю сегодня вечером, — сказал он. — Курьер выедет ночью. И скоро письмо будет в Гонконге.

Лифу кивнул.

— И что дальше?

— Будем ждать ответа. А пока — готовим почву здесь. Чтобы, когда он приедет, всё уже было на своих местах.

Они ещё немного поговорили о деталях. О том, как представить назначение партии. О том, как объяснить его провинциальным властям. О том, как не дать повода для слухов о слабости центра. Гофу говорил спокойно, почти буднично. Но внутри у него всё сжималось. Он понимал: решение принято. И обратной дороги уже нет.

К четырём часам Лифу поднялся.

— Я поеду. Нужно поговорить с несколькими людьми в орготделе. Чтобы не было лишних разговоров, когда новость дойдёт до всех.

Гофу кивнул.

— Хорошо. И, брат… Спасибо, что сказал своё мнение прямо. Даже если не согласен.

Лифу чуть улыбнулся — устало, но искренне.

Они пожали руки. Лифу вышел. Дверь тихо закрылась.

Гофу остался один. Сел за стол. Долго смотрел на запечатанный конверт. Потом взял его в руки, повертел, положил обратно. Он открыл блокнот и сделал короткую запись:

«16 июля. Решение принято. Приглашение Суну. Министерство финансов. Под полным партийным контролем. Риски осознаны. Альтернативы нет…»

Потом закрыл блокнот, убрал письмо в сейф и сел ждать. Вечер ещё не наступил, но день уже казался бесконечно длинным. Где-то далеко, за сотни километров, в Гонконге, Сун Цзывэнь, возможно, ещё не знал, что письмо уже в пути. А здесь, в Нанкине, два брата сделали шаг, от которого уже нельзя было отказаться.

А в голове всё крутились одни и те же слова Лифу:

«Потом не говори мне, что у нас не было выбора.»

Гофу сжал кулаки. Выбор был. И он его сделал. Теперь оставалось только идти до конца.

Июль 1939 года. Лондон.

Письмо прибыло в середине дня. Авиапочта из Аравии доставлялась нечасто, и каждый такой конверт уже сам по себе вызывал внимание. Лорд Эдвард Бомонт открыл его в своём кабинете на верхнем этаже дома. Кабинет был обставлен в привычном для него духе: тёмное дерево, полки с книгами по истории и географии, карта Ближнего Востока на стене, где красным карандашом теперь были отмечены участки, уже находившиеся под контролем или в стадии переговоров. На письменном столе стояла серебряная чернильница, лежала стопка свежих газет и небольшой бронзовый пресс-папье в форме верблюда — подарок давних лет.

Конверт был плотным, с марками, проставленными в Джидде, и аккуратной надписью «Лично в руки». Лорд вскрыл его перочинным ножом, развернул несколько листов тонкой бумаги, исписанных ровным, но чуть торопливым почерком Абдур Рахима. Он читал медленно, иногда возвращаясь к отдельным фразам. Подозрения были изложены осторожно, без прямой критики, но достаточно ясно: местные шейхи слишком охотно соглашались на суммы, которые казались разумными; участки лежали в местах, где вода глубоко, а признаки, по словам одного из бедуинов, указывали на то, что лучшие земли уже давно заняты. «Обрезки. То, что американцам уже не нужно». Фраза прозвучала почти дословно.