В Берлине у Бранденбургских ворот собралась небольшая толпа. Никто не размахивал транспарантами, никто не кричал лозунгов. Люди просто стояли, слушали и улыбались. Одна женщина с коляской сказала соседке:

— Теперь можно спокойно рожать. Войны не будет.

В Кёльне на площади перед собором звонили колокола — не по приказу, а по желанию настоятеля. Верующие крестились и благодарили Господа. В рабочих районах Рура шахтёры, закончив смену, шли прямо в пивные и поднимали кружки «за Аденауэра и за мир». В Гамбурге портовые рабочие устроили небольшой парад с флагами торговых судов. В Мюнхене в Хофбройхаусе пели старые баварские песни и говорили о том, что наконец-то можно будет спокойно варить пиво и торговать им с соседями.

По всей стране ощущалось одно и то же: усталость от страха и жажда обычной жизни. Люди говорили о заводах, которые снова заработают на полную мощность, о дорогах, которые построят, о школах, которые откроют новые классы. Всем хотелось только мира и работы.

Вечером в одном из кабинетов Рейхсканцелярии, уже почти освобождённом от временных военных табличек, сидели двое. Генерал Людвиг Бек в гражданском костюме — он специально переоделся, чтобы подчеркнуть переход страны к мирной жизни. Напротив него — генерал-майор Абвера Ланге, всё ещё в форме, но без лишних знаков различия.

Бек откинулся в кресле и устало потёр переносицу.

— Почти пятьдесят восемь процентов, Ланге. Чистая победа. Народ выбрал гражданское правительство. Именно этого мы и хотели.

Ланге кивнул. На его лице играла лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Вы всё сделали правильно, генерал. С января не было ни одного серьёзного инцидента. Армия держала порядок, но не давила. Люди это оценили.

Бек посмотрел на него внимательно.

— Я завтра встречаюсь с Аденауэром. Официально. Хочу поговорить о армии. О том, чтобы она осталась вне политики, но сохранила боеспособность. О бюджете. О том, чтобы не было новых «особых» формирований. Он, кажется, понимает.

— Он понимает, — согласился Ланге. — Аденауэр — практик. Ему нужна стабильность, а стабильность без сильной, но контролируемой армии невозможна. Вы ему это объясните. Он согласится.

Бек кивнул и налил себе воды.

— А вы, Ланге? Что дальше?

Ланге чуть наклонил голову.

— Абвер продолжает работу. Канарис остаётся. Я — тоже. Внешние угрозы никуда не делись, просто теперь они будут другими. Британцы и французы уже зондируют почву. Американцы тоже — через промышленность. Нам нужно быть готовыми.

Бек молчал несколько секунд, потом сказал тихо:

— Я ухожу из политики. Окончательно. Завтра подпишу все бумаги о передаче власти. Армия возвращается в казармы. Выборы состоялись. Народ сказал своё слово.

Ланге встал, подошёл к окну. За стеклом Берлин уже зажигал вечерние огни. Где-то вдалеке слышались голоса — люди всё ещё праздновали.

— Всё идёт как надо, генерал, — сказал он, не поворачиваясь. — Именно как надо.

Бек не заметил, как Ланге на секунду сжал кулак и чуть потёр ладони одну о другую. Когда Ланге обернулся, лицо его снова было спокойным.

— Я рад, что вы довольны результатом, — добавил он. — Страна получает шанс.

Бек поднялся.

— Шанс — да. Теперь всё зависит от Аденауэра. И от нас, насколько мы сумеем не мешать друг другу.

Они пожали руки. Бек ушёл первым. Ланге остался у окна ещё на несколько минут. Потом тихо произнёс в пустом кабинете:

— Пока всё идёт как надо…

Он улыбнулся — на этот раз уже совсем иначе, почти хищно — и погасил свет.

Следующий день прошёл уже под знаком новой власти. Аденауэр выступил с коротким радиообращением. Голос его был сухим, деловым, он говорил без пафоса:

«Граждане Германии. Вы доверили нам ответственность. Мы не обещаем чудес. Мы обещаем работу, порядок, мир и уважение к закону. Армия возвращается к своим обязанностям. Гражданская власть берёт на себя управление. Вместе мы построим страну, в которой можно жить спокойно».

В пивных по всей Германии снова подняли кружки. В Берлине, в Мюнхене, в Гамбурге, в Кёльне, в маленьких городках Рейна и Эльбы люди говорили одно и то же: теперь можно дышать. Теперь можно планировать. Теперь можно просто жить.

Ланге в тот вечер сидел в своём кабинете в Абвере и листал свежие сводки. Канарис уже ушёл. За окном темнело. Ланге отложил бумаги, откинулся в кресле и снова потёр ладони.

Всё действительно шло как надо. Пока.

Затем погасил лампу и вышел. Германия жила надеждами и мыслями о будущем. И только один человек уже догадывался о том, что будет дальше.

Июнь 1939 года.

Три месяца прошло с того дня, когда Абдур Рахим, известный здесь как Мухаммад Али Хан, ступил на причал Джидды. За это время город и окрестности стали для него почти привычными. Он жил в доме Халида аль-Мансура, выезжал на разведочные участки, встречался с шейхами, вёл переговоры о правах на земли, которые ещё не были охвачены концессиями. Каждый день начинался рано, ещё до того, как солнце успевало раскалить песок.

Ахмед, его постоянный помощник, приходил во двор ещё затемно. Они садились в чёрный Ford, загружали канистры с водой, запасные покрышки и небольшой ящик с документами. Дорога всегда была одной и той же по структуре — сначала относительно ровный грунт вдоль побережья, потом поворот на восток, в сторону пустыни. К июню жара уже стояла невыносимая. Днём воздух раскалялся до сорока двух — сорока пяти градусов в тени. Солнце висело прямо над головой, и даже лёгкий ветер приносил не прохладу, а горячую пыль. Абдур Рахим, выросший в Пешаваре, где летом тоже бывало несладко, переносил эту жару спокойнее многих европейцев. Он надевал тонкий светлый костюм, поверх — широкий плащ из лёгкой ткани, чтобы защититься от пыли, и белую куфию, закреплённую агалом.

В эти дни они объезжали несколько участков к северо-востоку от Джидды. Первый находился примерно в шестидесяти милях от города. Там, среди низких дюн, уже стояла небольшая вышка, но бурение шло медленно. Местный шейх, человек лет сорока пяти с узким лицом и редкой бородой, встречал их в низком шатре из чёрной шерсти. Разговор всегда начинался одинаково: кофе, финики, несколько общих фраз о здоровье и погоде. Потом переходили к делу. Абдур Рахим говорил спокойно, по-арабски, иногда поправляя себя, если слово выходило неточным. Он предлагал деньги — не слишком много, но и не мало. Шейхи торговались. Иногда соглашались сразу, иногда требовали время на размышление. В конце концов бумаги подписывали. Абдур Рахим внимательно проверял печати, записывал границы участков по приметам, которые указывали бедуины: «от старого колодца до гряды, где растёт один колючий куст», «от камня с трещиной до места, где когда-то стоял лагерь».

Второй участок лежал дальше, ближе к холмам. Дорога туда занимала почти весь день. Ford трясся на ухабах, иногда застревал в мягком песке, и тогда Ахмед и водитель выталкивали машину, пока Абдур Рахим держал руль. Жара проникала даже в закрытый салон. К полудню внутри становилось невыносимо. Они останавливались в тени редких кустов, пили тёплую воду из фляг, ели сухой хлеб и финики. Абдур Рахим смотрел на горизонт и думал о том, что эти земли выглядят одинаково на протяжении сотен километров — песок, камни, редкая растительность. Но шейхи уверяли, что именно здесь геологи ещё не ходили, нефть, и запасы могут быть весьма внушительными.

На третий день они отправились к человеку, которого Халид назвал «надёжным». Имя его было Саид ибн Юсуф аль-Харби. Он происходил из старого рода, не королевского, но уважаемого. Его племя кочевало в этих местах уже несколько поколений, и слово Саида имело вес. Лагерь располагался в небольшой ложбине, где ещё сохранились следы старого оазиса — несколько высохших пальм и один действующий колодец. Когда Ford подъехал, уже вечерело. Солнце село за дюны, и воздух начал медленно остывать.

Саид вышел навстречу. Ему было около пятидесяти. Среднего роста, плотный, с широкими плечами. Лицо обветренное, тёмное, с глубокими морщинами у глаз. Борода коротко подстрижена, седина уже заметна. На голове — белая куфия, закреплённая простым чёрным агалом. Одежда — чистая белая дишдаша, поверх — тёмный плащ. Глаза внимательные, спокойные. Он поздоровался сдержанно, но тепло.