— Мир вам, Мухаммад Али Хан. Халид писал, что вы приедете.

Они прошли в шатёр. Дневной зной спадал медленно. К девяти часам температура опускалась примерно до двадцати восьми — тридцати градусов. Воздух становился мягче, но всё ещё тёплым. Небо очищалось от пыли, и звёзды загорались одна за другой — яркие, близкие, как будто их можно достать рукой. Вдалеке иногда слышался лай собак или крик верблюда. В шатре было прохладнее, чем снаружи. Толстая шерстяная ткань держала дневное тепло, но не давала ему стать удушающим. Пол устилали ковры, вдоль стен лежали подушки. В центре тлел мангал с углями. Слуга уже готовил кофе.

Саид указал гостю почётное место. Они сели. Кофе подали в маленьких чашках — крепкий, с кардамоном, немного горьковатый. Абдур Рахим принял чашку правой рукой, сделал глоток. Разговор шёл неторопливо. Сначала о дороге, о жаре, о том, как дела в Джидде. Потом Саид перешёл к участкам.

— Земля здесь наша. Мы знаем, где вода ближе, где камней больше. Геологи из американской компании уже бурили недалеко. Но дальше — свободные места. Если хотите права на них, то можно договориться.

Абдур Рахим слушал внимательно. Он задавал вопросы о границах, о возможных претензиях соседних родов, о том, сколько людей потребуется для охраны. Саид отвечал подробно, иногда вызывая одного из молодых родственников, чтобы тот уточнил расстояние или название местности. Время шло. Кофе сменялся чаем с мятой. Подали жареную баранину, тонкие лепёшки, финики. Слуги двигались тихо, стараясь не мешать собеседникам.

Уже было поздно, когда разговор стал свободнее. Саид откинулся на подушки, посмотрел на гостя поверх края чашки и сказал спокойно, почти буднично:

— Я слышал один разговор. Недавно. Два человека из тех, кто ездит с американцами, сидели в другом лагере. Говорили громко, думали, что никто не услышит. Сказали, что все хорошие места уже давно забрал американец. Тот, которого называют Рокфеллером. А этот… — он слегка кивнул в сторону Абдур Рахима, — этот берёт только то, что осталось. Обрезки. То, что американцам уже не нужно. Как кости после мяса.

Он произнёс это без злости и без насмешки. Просто констатировал. Абдур Рахим не изменил выражения лица. Он медленно поставил чашку на поднос, отряхнул рукав от пылинки и ответил так же спокойно:

— Меня послали сюда работать. Я делаю только то, что просят.

Саид кивнул, будто ожидал именно такого ответа. Улыбнулся уголками губ.

— Хорошо сказано. Человек должен выполнять то, за что ему платят. Но слова тех двоих я запомнил. Они говорили уверенно.

Разговор перешёл на другие темы — о верблюдах, о ценах на кофе, о том, как меняется жизнь с появлением машин. Абдур Рахим поддерживал беседу, но внутри у него уже шевелилось тяжёлое, холодное сомнение. Он не показал ничего, что можно принять за беспокойство. Лицо оставалось спокойным. Когда пришло время уходить, он поблагодарил за приём, принял небольшой мешок отборных фиников и сел в машину.

Дорога обратно проходила в тишине. Ахмед за рулём иногда бросал на него взгляды, но ничего не спрашивал. Ночь в пустыне была ясной. Температура держалась около двадцати семи градусов. Ветер слегка шевелил песок. Абдур Рахим смотрел в окно и думал. Слова Саида не оставляли его. «Обрезки. То, что американцам уже не нужно». Он вспоминал участки, которые уже купил. Песок, редкие кусты, места, где вода лежала глубоко. Он вспоминал, как шейхи охотно соглашались на суммы, которые казались разумными. Слишком охотно.

На следующий день они снова выехали. На этот раз участок лежал западнее. Абдур Рахим чувствовал, как пот стекает по спине, но не жаловался. Он привык. В Пешаваре в июне тоже бывало тяжело, хотя там хотя бы иногда дул ветер с гор. Здесь ветер приносил только раскалённый песок. Они встретились с ещё одним шейхом — пожилым человеком с длинной белой бородой. Разговор снова шёл по привычному кругу: кофе, финики, границы, деньги. Абдур Рахим говорил спокойно, но внутри уже не было прежней уверенности. Он ловил себя на том, что внимательнее смотрит на лица, слушает интонации. Не слишком ли легко они соглашаются? Не слишком ли быстро называют цифры?

Вечером того же дня они остановились в небольшом лагере у колодца. Солнце село, температура медленно падала. К десяти часам стало около двадцати шести градусов. Звёзды снова зажглись ярко. Абдур Рахим вышел из шатра и долго стоял в стороне, глядя на небо. Слова Саида возвращались снова и снова. «Все хорошие места уже забрал американец». Он думал о лорде Бомонте, о задании, о деньгах, которые уже потрачены. Он думал о том, что три месяца ездит по этим землям, покупает участки, пишет отчёты. И вдруг — «обрезки».

На третий день они поехали ещё дальше. Дорога была тяжёлой. Ford дважды застревал, и им пришлось выталкивать его вручную. Жара стояла безжалостная. К полудню температура в тени перевалила за сорок три градуса. Абдур Рахим пил воду маленькими глотками, стараясь экономить. Он вспоминал Пешавар — узкие улочки, запах дыма, горы на горизонте. Там тоже было жарко, но там была своя жизнь, свои люди. Здесь он был чужим, даже если говорил на их языке и знал местные обычаи.

На четвёртый день они вернулись в Джидду. Дорога заняла почти весь день. Жара не отпускала. Когда Ford въехал во двор дома аль-Мансура, уже вечерело. Абдур Рахим вышел, отряхнул пыль с одежды и прошёл в маджлис. Халид встретил его приветливо, но Абдур Рахим был немногословным. Он сказал, что участки осмотрены, переговоры идут, и больше ничего. Вечером он сидел один в своей комнате, смотрел в окно и думал.

Слова бедуина не оставляли его. Он прокручивал их снова и снова. Он берёт только остатки. Слуга англичан. Он знал, что должен сохранять спокойствие. Знал, что лицо не должно выдавать. Но внутри уже появилась трещина. Сомнение. Тяжёлое, холодное, которое не уходило даже когда он закрывал глаза.

Он не писал об этом лорду. Ведь пока это были только слова, ничем не подтверждённые. А вдруг и правда — только обрезки?

Так проходили эти дни. А внутри Абдур Рахима уже что-то изменилось. Он продолжал ездить. Продолжал делать вид, что слова бедуина его не касаются. Но сомнение росло. И он не знал, как долго сможет притворяться, что всё идёт по плану.

Июнь 1939 года. Нанкин.

Чэнь Гофу сидел за столом уже с семи утра. За окнами кабинета медленно поднимался густой летний туман, скрывавший очертания сада и дальние крыши административных зданий. На столе лежали сводки, которые он перечитывал третий раз. Цифры не менялись. За последние полтора месяца поступления в центральную казну из провинций заметно сократились. Не катастрофически, но достаточно, чтобы это стало заметно даже при самом осторожном взгляде. Особенно выделялись отчёты из провинций, где военные гарнизоны сохраняли значительную самостоятельность: Хэнань, Хубэй, части Сычуани и некоторые уезды на юге.

Он взял карандаш и ещё раз подчеркнул несколько строк. Таможенные поступления из портов держались на прежнем уровне. Торговля с внешним миром не падала. Внутренние же сборы — земельный налог, акцизы, местные пошлины — шли всё хуже. Гофу отложил карандаш и посмотрел на часы. Без десяти девять.

В дверь постучали. Вошёл адъютант и доложил, что Чэнь Лифу уже в здании. Гофу кивнул. Через несколько минут брат появился в кабинете. Он выглядел свежим, но глаза выдавали, что ночь тоже была беспокойной. Они обменялись короткими приветствиями. Лифу сел напротив, налил себе чай и сразу перешёл к делу.

— Ты вызвал меня раньше обычного. Что-то срочное?

Гофу молча подвинул к нему папку с финансовыми сводками.

— Смотри сам. За май и первую половину июня центральная казна получила из провинций заметно меньше, чем в предыдущие месяцы. Разница уже ощутимая. Особенно из тех районов, где сбор налогов по-прежнему во многом зависит от военных властей.

Лифу быстро просмотрел первые страницы. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы слегка сжались на краю папки.