— Тридцать пять — это не диктатура. Это просто победа, но без сильного перевеса. Теперь надо с Бономи договариваться. И правильно.

Его собеседник, гражданский чиновник, кивнул:

— Бономи согласится. Он умный. Лучше быть министром у маршала, чем сидеть в оппозиции и смотреть, как левые лезут во власть.

Праздновали сдержанно. В Риме на нескольких площадях зажгли дополнительные фонари. Молодёжь из партии Монтальто ходила с маленькими флажками — не чёрными, а бело-зелёными с гербом. Пели не марши, а старые народные песни. В Милане у Дуомо собралась толпа побольше. Там говорили громче:

— Он сделал то, что обещал. Порядок есть. Империя на месте. Фашистов нет. И король снова король.

— И жизнь не хуже стала. Даже лучше. Цены держатся. Работы стало больше.

В Неаполе у порта рыбаки и грузчики открыли несколько бочек вина. Пили за маршала и за то, что «американцы теперь с нами». В Турине на площади Кастелло рабочие Фиата устроили небольшой ужин прямо на улице. Говорили о том, что теперь можно спокойно работать, не боясь ни чёрных, ни красных.

Главный довод, который повторяли снова и снова, был простым. Маршал сильной рукой быстро восстановил порядок. Империя сохранена. Фашистов больше нет. Враги не успели воспользоваться хаосом. Монтальто — военный, но он ослабил пустой милитаризм. Нет больше бесконечных парадов и крикливой риторики. Он аристократ, князь из Сицилии, и он вернул королю настоящий вес. Виктор Эммануил снова стал заметной фигурой, а не декорацией. При этом маршал не зажимал простых людей. Зарплаты выплачивали вовремя. Школы работали. Суды стали чуть более независимыми. Американцы и англичане начали разговаривать с Италией как с нормальной страной.

На следующий день газеты вышли с крупными заголовками. «Победа умеренных». «Монтальто остаётся». «Коалиция неизбежна».

Бономи уже утром встретился с маршалом в Палаццо Венеция. Разговор длился два часа. Оба вышли довольные разговором. Бономи согласился войти в правительство. Он получал пост министра иностранных дел — именно то, чего хотел, в случае если его партия не займёт первое место. Влияние на внешнюю политику, возможность говорить с Лондоном и Вашингтоном напрямую, и при этом не брать на себя всю ответственность за внутренние дела. Монтальто оставался председателем Совета министров. Король утвердил новое правительство в тот же день.

Вечером второго дня после выборов Рим снова выглядел обычным. Люди гуляли, сидели в кафе, обсуждали уже не столько результаты, сколько то, что будет дальше. В одном из маленьких ресторанов у Пантеона сидела семья — отец, мать и двое взрослых сыновей.

— Ну вот, — сказал отец. — Выбрали. Теперь пусть работают.

— А ты не боишься, что маршал захватит власть? — спросил старший сын.

— Боюсь. Но меньше, чем боялся бы хаоса. И меньше, чем боялся бы, если бы пришли совсем другие. Он хотя бы показал, что умеет уходить от крайностей.

Мать добавила тихо:

— Главное — чтобы дети могли жить спокойно. Просто жить.

В других городах было похоже. В Милане уже обсуждали возможные американские инвестиции. В Генуе — расширение порта. В Палермо — новые дороги на Сицилии. Везде звучала одна и та же нота: усталость от крайностей и желание, чтобы жизнь была предсказуемой.

Маршал ди Монтальто в эти дни почти не появлялся на публике. Он провёл несколько коротких совещаний, подписал указы о формировании правительства и вечером уехал в свою резиденцию за городом. Там, в тишине, он просмотрел последние отчёты и лёг спать раньше обычного.

Италия вступала в новую эру. Не в эпоху великих обещаний и громких слов, а в период, когда главным становилось умение держать курс без лишнего шума. Монтальто оставался. Бономи вставал рядом. Король снова был королём. А простые люди возвращались к своим делам — к работе, к семье, к обычным разговорам за ужином. Лето продолжалось. И впервые за долгие годы оно не казалось подготовкой к чему-то неизбежному и грозному.

Июль 1939 года. Вашингтон.

Жара стояла уже третью неделю без передышки.

В здании Государственного департамента на Двадцать первой улице окна держали открытыми, но это мало помогало.

Эверетт Хейл, заместитель начальника Отдела по делам Восточной Европы, сидел за своим столом уже почти двенадцать часов с раннего утра. Ему было пятьдесят два года. Высокий, сухой, с узкими плечами, которые даже хорошо сшитый костюм не мог сделать внушительными. Седые волосы, когда-то тёмно-русые, теперь редко лежали ровно; он привычно приглаживал их ладонью, когда думал. Лицо длинное, с резкими скулами и глубокими складками у рта. Глаза серо-голубые, чуть усталые, за круглыми очками в тонкой металлической оправе. На пальце правой руки — тонкое обручальное кольцо.

Зарплата у него составляла пятьсот семьдесят долларов в месяц. На бумаге это выглядело солидно. На практике — нет. Дом в Джорджтауне, который он снимал уже восемь лет, обходился в сто десять долларов. Машина — «Паккард» 1936 года — требовала бензина, масла, страховки и постоянного ремонта. Клуб «Космос», куда его приняли ещё в тридцать пятом, — ежегодный взнос и обязательные обеды. Театр, куда жена любила ходить хотя бы два раза в месяц. Одежда для приёмов. Школа для младшего сына, который всё ещё жил дома. Деньги, которые уходили старшей дочери с внуком. И ещё — то, о чём он предпочитал не говорить вслух.

Он закончил последний доклад, подписал три письма и посмотрел на часы. Половина седьмого. В отделе уже почти никого не осталось. Хейл запер ящики, взял шляпу и вышел.

На улице он сел в «Паккард», завёл мотор и поехал не домой. Домой он поедет позже. Сначала надо было заехать в другое место.

Он выбрал маршрут, придерживаясь осторожности. Поехал через мост через Анакостию, потом на юго-восток, в район, который редко посещали люди из его круга. Там, за рекой, Вашингтон был другим: ниже дома, шире улицы, меньше автомобилей и больше пыли. Небольшие двухэтажные дома из красного кирпича, деревянные веранды, бельё, сушащееся на верёвках между дворами. Здесь жили клерки почтового ведомства, механики, продавцы, вдовы на пенсию. Здесь редко встречали кого-то из Государственного департамента и вашингтонской элиты.

Дом, в котором снимала комнату Вивиан, стоял на тихой улице недалеко от военно-морской верфи. Двухэтажный, с облупившейся краской на ставнях и узким палисадником, где росла чахлая сирень. Вход был сбоку, по деревянной лестнице. Хейл припарковался двумя кварталами дальше, как всегда, и прошёл оставшийся путь пешком, держа шляпу в руке.

Вивиан открыла дверь почти сразу. Ей было двадцать два. Высокая, тонкая, с узкой талией и длинными ногами. Волосы — тёмно-каштановые, завитые в мягкие волны по моде последних лет, уложены так, чтобы одна прядь падала на лоб. Глаза карие, чуть навыкате, с тонко подведёнными бровями. Губы накрашены ярко-красной помадой, которая уже чуть стёрлась у уголков. На ней было простое платье из светло-голубого хлопка с короткими рукавами и поясом на талии — то самое, которое он купил ей в прошлом месяце в магазине на Ф-стрит. На ногах — белые туфли на небольшом каблуке. В ушах — маленькие серебряные серьги, тоже его подарок.

Квартира была крошечной. Одна комната, совмещённая с крошечной кухней, и крошечная ванная за тонкой дверью. Стены оклеены светлыми обоями с мелким цветочным рисунком, уже местами отклеившимися у потолка. Мебель — простая: узкая кровать с металлическим изголовьем, покрытая пёстрым покрывалом, маленький стол у окна, два стула, старый радиоприёмник на тумбочке и шкаф, в котором висело немного её вещей. На подоконнике стоял горшок с геранью. Окно выходило во двор, где вечерами играли дети и где всегда пахло чьей-то стряпнёй. Аренда стоила сорок пять долларов в месяц. Он платил их сам, наличными, в начале каждого месяца. Плюс электричество, плюс газ, плюс иногда еда. В среднем выходило ещё пятнадцать-двадцать. А вместе с платьями, туфлями, сумочками, билетами в кино и редкими поездками на автобусе к морю — легко переваливало за сто пятьдесят, а то и за двести в месяц.