Вивиан работала продавщицей в отделе женского белья в большом универмаге на Седьмой улице. Работа была непыльная, но ноги к вечеру гудели, а жалование — сорок долларов в месяц — едва хватало на еду и трамвай. Поэтому она никогда не отказывалась от его помощи и никогда особенно не скрывала, что считает это справедливым.

Она улыбнулась, когда он вошёл, и закрыла дверь.

— Ты раньше обычного.

— Закончил пораньше.

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, прошёл к окну и приоткрыл его шире. В комнате было душно. Вивиан поставила на стол два стакана и бутылку дешёвого джина, который он иногда приносил. Они сели. Разговор шёл привычный, лёгкий, почти бессодержательный. Она рассказывала про новую заведующую отделом, которая придиралась к каждой складке на белье. Он слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Потом она показала ему платье, которое примеряла вчера в магазине, — тёмно-зелёное, с широкими плечами и узкой юбкой. Сказала, что оно стоит восемнадцать долларов и что она уже отложила половину. Он кивнул и достал из кармана бумажник. Положил на стол две десятки. Она не стала делать вид, что стесняется. Просто убрала деньги в сумочку.

Они просидели так около часа. Потом вышли прогуляться. Жара к восьми часам немного спала. Они прошли несколько кварталов до небольшого кафе у реки, где подавали холодный чай и сэндвичи. Сели за столик на веранде, под низким навесом. Вивиан говорила о том, что хочет съездить на выходные в Атлантик-Сити, если удастся взять отгул. Он слушал и думал о другом. О том, сколько это будет стоить. О том, что в прошлом месяце на скачках в Лорел он проиграл почти девяносто долларов за один день. О том, что жена уже второй раз за неделю спрашивала, когда он починит крыльцо в доме. О том, что внуку нужна новая коляска, а дочь намекала на это в последнем письме.

Они вернулись около десяти. В комнате стало чуть прохладнее. Вивиан включила радио — тихую музыку. Они сидели рядом на кровати, разговаривали ещё немного. Он рассказывал ей про какую-то путаницу с документами из Бухареста, не вдаваясь в детали. Она слушала с тем выражением заинтересованности, которое умела изображать хорошо. Потом наступила тишина. Они провели вместе ещё около часа.

Когда он одевался, она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на него.

— Ты приедешь в субботу?

— Постараюсь.

Он поцеловал её в висок, взял шляпу и вышел.

На улице было темно. Фонари горели редко. Он шёл к машине медленно, чувствуя, как после прохлады комнаты снова накатывает влажная жара. Сел за руль, но не завёл мотор сразу. Просто сидел и смотрел перед собой.

Деньги.

Это слово стояло в голове. Пятьсот семьдесят долларов. На бумаге — достойно. На деле — его положение было как дыра, которую невозможно заткнуть. Дом. Машина. Клуб. Жена, которая не работала и не собиралась. Дети. Внук. Вивиан. Скачки. Особенно скачки. Он любил их давно, ещё с тех пор, как мальчишкой ездил с отцом на ипподром под Балтимором. Любил особый запах земли, крики, напряжение перед финишем. Иногда выигрывал. Иногда — как в прошлом месяце — проигрывал так, что потом две недели считал каждый цент. Но бросить не мог. Это была единственная вещь, которая принадлежала только ему и доставляла больше всего удовольствия.

Он завёл мотор и поехал обратно через мост. Огни Вашингтона отражались в тёмной воде Анакостии. Город казался огромным и равнодушным. В Джорджтауне уже горели окна его дома. Он знал, что жена ещё не спит. Она будет сидеть в гостиной с книгой или с вязанием и спросит, почему так поздно. Он ответит что-нибудь про срочные бумаги. Она кивнёт. Они уже давно не задавали друг другу лишних вопросов.

Хейл припарковался у дома, но не вышел сразу. Сидел в машине и думал. О том, как хотелось бы однажды проснуться и не считать каждый доллар. Не высчитывать, хватит ли до конца месяца. Не выбирать между новым костюмом для приёма и платьем для Вивиан. Не чувствовать, что каждый доллар уже заранее принадлежит кому-то другому — жене, дочери, клубу, дому, машине, любовнице, ипподрому.

Он хотел жить не только для других. Хотел иметь что-то своё. Нет, не роскошь. Просто возможность не напрягаться каждый раз, когда открывал бумажник. Возможность иногда сказать «да» без внутреннего подсчёта. Возможность почувствовать, что жизнь принадлежит ему хотя бы отчасти.

Но сейчас всё было иначе. Сейчас деньги утекали сквозь пальцы быстрее, чем он успевал их зарабатывать. И чем дольше он сидел в тёмной машине перед своим домом, тем яснее понимал: так продолжаться не может. Рано или поздно что-то должно измениться.

Он вышел, закрыл дверцу и медленно поднялся по ступенькам. В кармане пиджака лежали ключи. В голове было только одно слово. Деньги.

Июль 1939 года. Лондон.

Утром в Форин-офис поступил запрос о срочной встрече. Английский бизнесмен средней руки по имени Артур Хейворд — человек, который уже не первый год вёл дела с самыми разными партнёрами, от южноамериканских нефтяных компаний до торговых домов в Стамбуле и Бухаресте, — попросил аудиенции у заместителя постоянного заместителя министра иностранных дел. Хейворд не был ни магнатом, ни политиком. Он владел небольшой, но надёжной фирмой, специализировавшейся на посредничестве в сырьевых контрактах, и славился тем, что умел договариваться там, где официальные каналы буксовали. Именно поэтому его появление не вызвало особого удивления.

Разговор длился меньше часа. Хейворд изложил предложение спокойно, без лишних эмоций, положив на стол несколько страниц на английском и русском языках. Советская сторона, действуя через него, предлагала Великобритании поставки нефти объёмом до полутора миллионов тонн в год. Цена — чуть ниже текущей рыночной, с возможностью частичного бартера: британские промышленные товары, оборудование и некоторые виды машин и техники, в которых Советский Союз испытывал нужду. Гарантии стабильности поставок — через Чёрное море и далее Средиземноморьем, с использованием существующих портовых мощностей и сухогрузов, которые уже ходили этими маршрутами.

Помощник постоянного заместителя министра, опытный чиновник по имени сэр Реджинальд Уинн, выслушал всё внимательно, задал несколько уточняющих вопросов о сроках, объёмах первой партии и возможных политических условиях и пообещал доложить выше. Уже к полудню краткая записка лежала на столе премьер-министра.

Энтони Иден прочитал её дважды, отложил в сторону и вызвал личного секретаря.

— Соберите у меня в кабинете к четырём часам представителей Форин-офиса, Адмиралтейства и Министерства топлива. Только ключевых сотрудников. И постарайтесь обойтись без лишней шумихи, чтобы пресса не была в курсе.

К назначенному часу в кабинете на втором этаже собрались все приглашённые.

Первым вошёл сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел — высокий, суховатый, с острыми чертами лица и привычкой говорить тихо и немного, но очень точно. За ним — Роберт Ванситтарт, его старший коллега, известный жёсткими взглядами на континентальные дела; хотя формально он уже не занимал прежнего поста, Иден ценил его опыт и пригласил как консультанта. Из Адмиралтейства прибыли Первый морской лорд адмирал сэр Дадли Паунд — плотный, молчаливый человек с тяжёлым взглядом — и контр-адмирал Чарльз Литтл, отвечавший за вопросы снабжения и морских коммуникаций. Министерство топлива представляли сам министр сэр Джон Саймон (временно совмещавший этот пост с другими обязанностями в правительстве) и его постоянный секретарь сэр Альфред Хёрст — специалист по энергетике, знавший каждую цифру по импорту нефти лучше, чем многие банкиры.

Последним вошёл личный помощник премьера, видный консерватор лорд Хью Сесил — человек средних лет с высокими манерами и привычкой видеть в любом иностранном предложении скрытую угрозу.

Иден сидел за большим столом, покрытым зелёным сукном. Перед ним лежала та самая записка и несколько листов с предварительными расчётами, которые успели подготовить в Форин-офисе.