— Понял. Доложу.

Сергей снова сел за стол, взял чистый лист бумаги.

— Идите. И держите меня в курсе. Даже если сведений будет мало — докладывайте.

Судоплатов кивнул, собрал папку и вышел.

Сергей остался один. Он закурил снова и долго смотрел на лист перед собой. Потом начал писать. Короткие, чёткие пункты.

Первое — по Соединённым Штатам. Поддерживать митинги, но не допускать, чтобы они выглядели как советская инициатива. Пусть говорят американцы. Левые и правые. Чем шире спектр, тем убедительнее.

Второе — по Германии. Работа через промышленные круги. Крупп — только начало. Нужно найти и другие точки. Те, кто боится потерять самостоятельность.

Третье — по Аравии. Информация о роли американцев должна дойти до Лондона так, чтобы её нельзя было игнорировать. Через коммерческие каналы. Через тех, кто сам заинтересован в правде.

Четвёртое — никаких прямых предложений британцам до тех пор, пока отношения с американцами не испортятся. Сначала они должны почувствовать боль. Потом — услышать, что есть другой путь.

Он отложил ручку, потушил трубку и ещё раз просмотрел написанное. За окном уже сгущались сумерки. В кабинете горела одна настольная лампа.

Сергей понимал: каждая из этих линий — митинги в Америке, Аденауэр в Германии, нефть в Аравии — сама по себе не решала ничего. Но вместе они создавали пространство для манёвра. Пространство, в котором можно было действовать, не объявляя войны и не заключая громких союзов.

Он долго сидел в тишине, глядя на карту. Мир менялся. Не так, как в той истории, которую он когда-то знал. Но менялся. И его задача оставалась прежней — направлять это изменение так, чтобы оно служило интересам страны, которую он теперь возглавлял.

За стенами Кремля Москва жила своей жизнью. А здесь, в этом кабинете, продолжалась работа, рассчитанная не на один месяц и не на один год.

Июньский вечер тысяча девятьсот тридцать девятого года опустился на Германию. В Берлине воздух ещё хранил тепло дня, и на улицах допоздна горели фонари. В избирательных участках, устроенных в школах, ратушах и даже в некоторых заводских столовых, очередь двигалась медленно. Люди приходили семьями, поодиночке, иногда целыми дворами. Многие держали в руках маленькие свёртки с бутербродами — на всякий случай, если придётся долго ждать своей очереди. Людей было много.

В рабочем квартале Моабит у участка № 47 стоял пожилой токарь по имени Фриц. Он курил дешёвую сигарету и смотрел, как молодая женщина с двумя детьми заполняет бюллетень за ширмой. Когда она вышла, Фриц кивнул ей.

— За кого, фрау?

Она чуть смутилась, но ответила прямо:

— За «Новую Германию». За Аденауэра. Хватит уже всех этих… перемен с оружием. Хочу, чтобы дети в школе учились, а не прятались.

Фриц молча кивнул и сам прошёл за ширму. Он поставил крест напротив списка, где первым стояло имя Конрада Аденауэра. Выйдя на улицу, он бросил окурок и тихо сказал самому себе: «Пусть будет мир. Просто мир».

В Мюнхене в тот же день очередь у участка на площади Мариенплац была длиннее. Баварцы говорили громче берлинцев, спорили прямо на улице. Один крестьянин из окрестностей, приехавший на воскресный рынок, стоял в очереди в тёмном сюртуке и кепке.

— Я за Аденауэра, — объявил он соседу. — Он из Рейнланда, католик, не лезет никому в душу. А главное — войны не хочет. Мы и так достаточно натерпелись от всех этих… прежних.

Сосед, мелкий лавочник, только хмыкнул:

— А социал-демократы? Они же тоже за мир.

— Социал-демократы хорошие, да. Но Аденауэр уже показал, что умеет поддерживать порядок, когда был бургомистром. И партия у него новая, без старых грехов.

В Гамбурге, у портовых складов, голосовали докеры. Многие из них раньше поддерживали социал-демократов, но теперь часть перешла к «Новой Германии». Один матрос, вернувшийся с дальнего рейса, сказал товарищам:

— Слышал в порту: англичане уже спрашивают, будут ли у нас спокойные контракты. Если Аденауэр победит — будут. А если опять начнётся чехарда — никто с нами торговать не станет.

В Рейнской области, в Кёльне, где Аденауэр когда-то был обер-бургомистром, участки были особенно оживлёнными. Женщины в платках, мужчины в рабочих одеждах, священники, мелкие торговцы — все шли голосовать почти торжественно. Старая вдова, потерявшая мужа ещё в Первую мировую войну, сказала соседке:

— Он наш город поднимал. Теперь, глядишь, и страну поднимет.

В сельских районах Восточной Пруссии и Силезии голосование проходило тише. Крестьяне приходили рано утром, ставили кресты и уходили в поля. Многие из них раньше голосовали за нацистов, но после всего, что случилось, они предпочитали молчать о старых симпатиях. Те немногие, кто ещё хранил портреты прежних вождей где-то на чердаке, сидели дома и не высовывались. Генерал Бек и его люди хорошо поработали за пять месяцев: архивы гестапо были изъяты, списки активистов составлены, самые шумные — предупреждены или отправлены в тихие провинциальные города под надзор. Остальные поняли намёк.

Второй день выборов прошёл спокойнее первого. Уже к полудню поползли слухи, что «Новая Германия» уверенно лидирует. Радио пока молчало официально, но в пивных уже спорили о процентах. В берлинской «Zum schwarzen Adler» на Фридрихштрассе хозяин лично крутил ручку приёмника, пока не поймал экстренный выпуск.

Голос диктора был чуть торжественным:

«По предварительным данным Центральной избирательной комиссии, партия „Новая Германия“ под руководством Конрада Аденауэра получает пятьдесят семь целых и три десятых процента голосов. Социал-демократическая партия — двадцать один процент. Остальные списки набирают менее десяти процентов каждый. Окончательные итоги будут объявлены завтра утром».

В пивной на секунду повисла тишина, потом кто-то хлопнул кружкой о стол.

— Пятьдесят семь! — закричал молодой бухгалтер. — Это же победа!

Кружки поднялись. Кто-то затянул старую рейнскую песню, кто-то просто хлопал соседа по плечу. Хозяин выставил на стойку бесплатную кружку каждому, кто скажет «за мир». Никто не отказывался.

В Мюнхене на площади собралась толпа у большого репродуктора. Когда объявили цифры, люди зааплодировали — не истерично, а с облегчением. Старый учитель гимназии, стоявший с женой, тихо сказал:

— Значит, будет гражданское правительство. Значит, можно планировать жизнь дальше.

В Гамбурге докеры устроили небольшой импровизированный митинг у ворот верфи. Один из них влез на ящик и прокричал:

— Аденауэр обещал стабильность и торговлю! Значит, будет работа! Значит, не будет войны!

Ему ответили дружным «ура», но без факелов и маршей, как прежде. Простая радость людей, которые устали ждать худшего.

В маленьком городке на Рейне, недалеко от Бонна, жители вышли на главную улицу с флагами — чёрно-красно-золотыми, без свастики. Кто-то принёс гармонь, кто-то — бочонок пива. Старики сидели на скамейках и вспоминали, как Аденауэр ещё в двадцатых годах отстаивал интересы города перед Берлином. Молодые пары танцевали прямо на мостовой. Полицейский, стоявший в стороне, улыбался и не мешал.

Не все были довольны. В одном берлинском кафе на окраине трое мужчин в возрасте тихо ругались между собой.

— Предали, — цедил сквозь зубы бывший штурмовик, давно уже без формы. — Сначала Гитлера убрали, потом Геринга… Теперь этот католик.

Его товарищ, когда-то мелкий партийный функционер, только махнул рукой:

— Молчи. Бек ещё не ушёл окончательно. А Лёрцер сидит. Хочешь туда же?

Третий промолчал. Он понимал: высовываться сейчас — глупость. Геринг сам вычистил самых ярых сторонников Гитлера ещё в тридцать седьмом-тридцать восьмом. Бек добил остатки. Те, кто остался, либо притихли, либо тихо перекрасились. На улицах их почти не было видно.

Третий день начался с официального объявления. В восемь утра по всем радиостанциям Германии прозвучал голос диктора:

«Центральная избирательная комиссия объявляет окончательные результаты парламентских выборов. Партия „Новая Германия“ получает пятьдесят семь целых восемь десятых процента голосов избирателей и абсолютное большинство мест в Рейхстаге. Социал-демократическая партия — двадцать целых четыре десятых процента. Остальные партии — менее десяти процентов каждая. Господин Конрад Аденауэр уполномочен сформировать новое правительство».