Мисс Бриггс печатала быстро, не поднимая глаз. Кеннеди ходил по ковру, иногда останавливался у окна, смотрел на клёны во дворе.

— Америка не должна становиться инструментом чужих финансовых расчётов, — продолжал он. — Мы вышли из одной большой войны. Мы не обязаны входить в другую, чтобы кто-то в Нью-Йорке или Вашингтоне мог потом считать дивиденды на руинах. Некоторые влиятельные круги слишком спокойно относятся к перспективе большой европейской войны. Слишком спокойно. Как будто уже прикинули, кто и сколько выиграет, когда континент будет разорён.

Он не называл имён. Но те, кто должен был понять, понимали. В штабе заметили изменение тона. Некоторые помощники переглядывались. Один из более осторожных советников даже рискнул заметить, что изоляционистская линия может отпугнуть часть доноров на Восточном побережье. Кеннеди выслушал и ответил коротко:

— Пусть отпугнёт. Лучше потерять несколько чеков, чем потерять страну.

Европейский канал связи открывался медленнее. Кеннеди вспомнил разговоры с Энтони Иденом прошлой зимой в Лондоне. Тогда всё казалось более абстрактным — осторожные намёки, полутона, дипломатическая осторожность. Теперь эти разговоры приобретали новый смысл. Через старые лондонские контакты, ещё со времён посольства, он передал несколько очень осторожных вопросов. Не прямо. Через посредников, которым доверял. Действительно ли в британских правящих кругах циркулируют опасения, что определённые американские финансовые группы заинтересованы в эскалации, а не в сдерживании? Есть ли признаки того, что кто-то по ту сторону океана предпочитает видеть Европу в огне, а потом — в долговой зависимости?

Ответы пришли не сразу. Первые были уклончивыми. Дипломатический язык. «Сложно комментировать». «Слухи всегда существуют». Но в одном из писем, пришедшем через надёжный канал, содержалась фраза, от которой Кеннеди надолго замолчал:

«Опасения такого рода действительно обсуждаются в определённых кругах. Не на уровне публичных заявлений. Но обсуждаются. И имена, которые вы упоминаете в общем виде, не являются для нас сюрпризом».

Кеннеди прочитал это письмо трижды. Потом сжёг его в камине кабинета. Пепел размешал кочергой.

Внутренняя организация сложилась к середине июня. Кеннеди создал небольшую закрытую группу — всего четыре человека, включая его самого. Никто из них не знал полной картины. Каждый работал со своим разделом.

Первый — молодой, но уже опытный финансист из Бостона, которого Кеннеди знал по старым банковским делам. Ему поручили отслеживать финансовые потоки вокруг Баруха. Не прямо, а через косвенные признаки: крупные переводы, необычные консультации, связи с европейскими банками.

Второй — бывший сотрудник одного из вашингтонских ведомств, теперь работавший в частном секторе. Он собирал информацию о встречах Рокфеллера-младшего с людьми из администрации. Даты. Места. Кто присутствовал. Кто уходил раньше других.

Третий — человек, который умел работать с прессой. Не с крупными газетами, а с теми, кто мог позже стать каналом для осторожного слива, если придёт время. Ему сказали только одно: готовить почву. Никаких имён не упоминать. Никаких прямых обвинений не делать. Только намёки на то, что «некоторые круги» слишком спокойно смотрят на европейский пожар.

Сам Кеннеди держал общую нить. Все отчёты сходились к нему. Никто не встречался с другими членами группы. Никто не знал, кто ещё входит в неё.

Хейл и О’Мэлли работали отдельно. К концу второй недели июня пришли первые результаты.

Хейл приехал вечером. Сел напротив, положил на стол тонкую папку.

— Даты совпадают, — сказал он без предисловий. — Две из трёх встреч, которые вы мне дали, действительно были. Не в Белом доме. В частных резиденциях. Присутствовали люди, близкие к Баруху. Один из посредников, чьё имя вы указали, действительно фигурирует в банковских кругах Нью-Йорка как человек, который иногда выполняет «деликатные поручения». Прямых доказательств плана, о котором вы говорили, нет. Но косвенные признаки есть. Движение денег. Консультации с европейскими юристами. Подготовка меморандумов о послевоенном устройстве — при том, что войны ещё нет.

Кеннеди слушал молча.

О’Мэлли пришёл на следующий день. Его отчёт был похож.

— Имена посредников известны в Вашингтоне, — сказал юрист. — Один из них раньше работал в структурах, связанных с военной промышленностью. Другой — в банковских кругах, близких к Рокфеллеру. Встречи были. Не публичные. Но были. Я не могу подтвердить содержание разговоров. Могу подтвердить только то, что они происходили и что круг участников совпадает с тем, что вы описали.

Кеннеди поблагодарил обоих. Попросил продолжать. И никому ничего не рассказывать.

После этих разговоров он сидел один долго. На столе лежали свежие газеты. В Европе всё ещё было относительно тихо. В Германии у власти стоял Конрад Аденауэр. В Британии — Иден. Италия держалась своей линии. Войны пока не было. Но бумаги, о которых говорил Макгинти, и подтверждения Хейла с О’Мэлли складывались в картину, от которой становилось холодно.

Он вызвал мисс Бриггс.

— Садитесь. Будем диктовать новый текст.

Секретарь заправила чистый лист. Кеннеди встал у окна, потом сел, потом снова встал.

— Заголовок: «Власть, которая служит себе». Пишите.

Мисс Бриггс застучала.

— Есть власть, которая служит народу. И есть власть, которая служит самой себе и своим друзьям. Вторая всегда находит способ оправдать любую кровь. Она говорит о необходимости. О безопасности. О высших интересах. Но в итоге интересы оказываются очень конкретными — и очень узкими. Мы уже видели, как чрезвычайные меры становятся постоянными. Как помощь превращается в контроль. Как один человек и его ближайшее окружение начинают решать за всех.

Он сделал паузу.

— Сегодня нам говорят, что мир опасен и поэтому нельзя менять руку у руля. Но опасность — не повод отдавать страну в руки тех, кто уже слишком долго сидит у власти и слишком тесно связан с теми, кто считает прибыль на чужих катастрофах. Америка не должна становиться инструментом. Ничьим. Ни финансовых домов Нью-Йорка, ни политических клик Вашингтона. Мы обещали народу работу, порядок и свободу. Не войну за чужие расчёты.

Кеннеди говорил медленно, подбирая слова. Мисс Бриггс иногда переспрашивала. Он уточнял. Добавлял примеры — бостонские фабрики, которые снова начинали работать, когда капитал чувствовал уверенность. Рабочих, которые хотели стабильности, а не новых налогов и новых агентств. Предпринимателей, которые строили бы больше, если бы знали, что завтра их не задушат очередным регулированием.

К концу диктовки на столе лежало уже несколько листов. Кеннеди просмотрел их, сделал пометки карандашом.

— Перепечатайте начисто. И подготовьте ещё один вариант — короче. Для моего выступления на следующей неделе.

Мисс Бриггс кивнула и вышла.

Оставшись один, Кеннеди достал из ящика свои записи о встрече с Макгинти. Перечитал. Потом достал отчёты Хейла и О’Мэлли. Положил рядом. Картина не была полной. Прямых доказательств большого плана по-прежнему не было. Но совпадений становилось слишком много, чтобы просто взять и отмахнуться.

В штабе на первом этаже тем временем шла обычная работа. Готовили выступления. Собирали деньги. Отслеживали опросы. Никто внизу не знал, что наверху происходит нечто иное. Что кандидат уже не просто критикует третий срок и Новый курс.

Кеннеди понимал риск. Если бумаги окажутся фальшивкой или провокацией — кампания закончится. Если окажутся правдой, но он ошибётся в способе их использования — всё тоже закончится плохо. А если промолчит и план действительно существует — тогда молчание станет другой формой ошибки. Той, которую уже не исправишь. Это будет катастрофа.

Он вспомнил слова Макгинти о миллионах, которые могут погибнуть. Вспомнил разговор с Иденом. Вспомнил осторожные подтверждения из Лондона.

Вечером он снова вызвал мисс Бриггс — не для диктовки, а чтобы отдать ей чистый текст речи.