Подошёл близко, остановился в шаге от него.

— Какую пиццу вы любите? — спросил он тихо, с заметным южным акцентом. Голос был низкий, чуть хрипловатый от курева.

Марко ответил так же спокойно:

— Я больше люблю спагетти.

Моряк кивнул один раз. Уголок рта дрогнул — это была почти улыбка, но не совсем.

— Хорошо. Тогда слушай внимательно. У нас мало времени.

Они отошли чуть в сторону, к груде пустых ящиков.

— Волк передаёт, — сказал моряк, глядя не на Марко, а куда-то мимо, будто разговаривал сам с собой. — Нужно попасть к Лису к августу. Не позже. Иначе время будет потеряно. Всё, что ты делаешь сейчас, должно вести туда. Понял?

Марко смотрел на него прямо.

— Понял. Передай Волку: собака уже нашла след.

Моряк кивнул.

— Хорошо. Он будет ждать. Не задерживайся здесь.

Он достал из кармана мятую пачку сигарет, предложил Марко. Тот отказался. Моряк закурил сам, но сделал только две глубокие затяжки и потушил окурок о подошву.

— Удачи, — сказал он коротко и развернулся.

Через минуту его уже не было видно в толпе грузчиков. Марко остался стоять ещё немного, потом медленно пошёл обратно. Сердце билось спокойно, но внутри было то самое холодное напряжение, которое он знал ещё с Абиссинии. Август. Уже скоро. Дон Сальваторе Россо — Лис — всё ещё оставался далёкой фигурой. Ральф был ступенькой. Тони — ещё одной. Но теперь срок стал конкретным. Генерал не хотел больше ждать.

Он вышел из порта и направился в сторону Маленькой Италии. Идти было неблизко, но он решил не брать такси. Хотел пройтись, подумать. Улицы менялись постепенно. Сначала склады и рабочие кварталы, потом более оживлённые улицы с лавками, потом уже привычные вывески на итальянском, запах кофе, свежего хлеба и томатов.

Маленькая Италия жила своей жизнью. Даже в будний день здесь было шумно. Мужчины стояли у дверей кафе, женщины спорили с торговцами, дети гоняли мяч между припаркованными машинами. Где-то играла мандолина. Марко прошёл мимо нескольких знакомых мест и свернул в узкую улочку, где стояла небольшая забегаловка без вывески — только на двери криво было написано мелом «Trattoria». Он бывал здесь пару раз. Хозяин, старый сицилиец по имени Джузеппе, не задавал лишних вопросов.

Внутри было прохладно и темновато. Низкий потолок, деревянные столы, покрытые клеёнкой, запах чеснока, оливкового масла и жареного мяса. За стойкой стоял сам Джузеппе — полный, с седой бородой и добрыми, но усталыми глазами. Он кивнул Марко:

— Энрико. Давно тебя не было. Садись.

Марко сел у стены, спиной к углу. Заказал простой обед: пасту с мясным соусом, кусок хлеба, красное вино. Джузеппе принёс всё быстро, без лишних слов. Марко ел медленно. Паста была хорошей — густой соус, правильная аль денте. Вино сухое, чуть терпкое. Он пил понемногу, глядя в окно.

Мысли возвращались к словам моряка. «К августу». За это время нужно было подняться выше. Ральф уже доверял ему больше. Он несколько раз говорил с ним наедине. Давал небольшие самостоятельные поручения. Слушал. Но до Дона Сальваторе было ещё далеко. Комиссия, все эти старые сицилийцы — всё это было выше его нынешнего уровня. Нужно было продолжать работать. Чисто и без ошибок, но даже это ничего не гарантировало.

Он допил вино, заплатил и вышел. На улице уже становилось жарче. Солнце пробилось сквозь облака. Марко направился к метро. Вагон был набит людьми, и он стоял, держась за поручень, глядя в никуда.

Дома он появился уже ближе к трём часам. Он открыл окна и умылся. Теперь оставалось ждать.

Тони Гамба мог появиться в любой момент. Последние недели они почти каждый день виделись. Иногда Ральф вызывал обоих, иногда только Марко. Марко уже привык к этому ритму. Он приготовил кофе, сел у окна и стал смотреть на улицу. Позже он решил немного полежать.

К пяти часам на улице стало шумнее. Рабочие возвращались домой. Запахи ужинов поплыли из окон. Марко уже собирался встать и закрыть окно, когда услышал знакомый голос внизу.

— Эй, Энрико! Ты дома?

Тони. Марко выглянул. Тони стоял на тротуаре, руки в карманах, сигарета в зубах.

— Дома, — ответил Марко.

— Поехали. Ральф хочет поговорить.

Марко кивнул. Надел пиджак, проверил карманы и вышел. Тони уже ждал у машины.

— Как день? — спросил он, заводя мотор.

— Обычный.

— Хорошо. У Ральфа сегодня какое-то настроение. Говорит, что есть новости. Не знаю какие. Но раз вызвал обоих — значит, не мелочь.

Машина тронулась. Марко смотрел в окно и думал о том, что утром он говорил.

Они ехали молча. Тони иногда насвистывал что-то бессмысленное. Он не знал, что ждёт его сегодня у Ральфа. Но знал одно: каждый шаг теперь должен был приближать его к цели.

Машина свернула на знакомую улицу. Впереди уже виднелся склад. Тони припарковался, выключил мотор и посмотрел на Марко.

— Пойдем. Посмотрим, что у него на уме.

Они вышли. Вечер был тёплым. Марко поправил воротник и шагнул вслед за Тони. День ещё не закончился. И, возможно, самое важное только начиналось.

Июнь 1939 года. Бостон.

Штаб Кеннеди на первом этаже работал с прежней интенсивностью — телефоны звонили, машинки стучали, курьеры сновали с пакетами. Карты Соединённых Штатов на стенах библиотеки обзавелись новыми цветными флажками. Поддержка росла в Новой Англии, в некоторых округах Среднего Запада, в отдельных районах Пенсильвании. Деньги поступали. Газеты писали о «смелом ирландце», который осмеливается бросить вызов третьему сроку. Однако на втором этаже, в кабинете с тяжёлыми бархатными портьерами и столом из красного дерева, Джозеф Кеннеди работал иначе, чем прежде.

Он не принёс папку Макгинти своим обычным политическим советникам. Не показал её ни одному из тех, кто приходил с отчётами о сборах и выступлениях. Вместо этого он вызвал двух людей, которых знал десятилетиями и которым доверял почти безоговорочно.

Первым был Артур Хейл — бывший сотрудник Министерства финансов, ушедший в частный сектор ещё при Гувере. Высокий, сухой, с седой щетиной и привычкой говорить коротко и по делу. Хейл знал банковские каналы Нью-Йорка и Вашингтона так, как мало кто знал.

Вторым стал Шон О’Мэлли — ирландский юрист из Бостона, специализировавшийся на корпоративных расследованиях. У него оставались старые связи в столице, накопленные ещё в годы, когда ирландцы пробивались сквозь стены протестантских клубов. Оба пришли в кабинет по отдельности, в разные дни, и оба получили не полные копии, а отдельные фрагменты: даты встреч, имена посредников, отдельные формулировки из записей. Задача была простой и жёсткой.

— Проверьте, существовали ли эти встречи, — сказал Кеннеди каждому. — Появлялись ли эти имена в определённых кругах. Совпадают ли обрывки с тем, что можно узнать через банковские и дипломатические каналы. Никаких лишних вопросов. Никаких разговоров на стороне. Отчёт только мне.

Хейл кивнул и ушёл. О’Мэлли тоже. Никто из них не знал, откуда взялись бумаги. Никто не видел полного текста. Кеннеди оставил себе только свои собственные записи, сделанные вечером после встречи в «У старого Шона».

Пока шли проверки, Кеннеди начал менять риторику кампании. Не резко. Не в лоб. Открыто обвинять Баруха и Рокфеллера в подготовке войны было бы самоубийством. Одна ошибка — и всё, что он строил месяцами, рухнуло бы за сутки. Поэтому он действовал тоньше.

В новых речах и статьях акцент сместился. Третий срок по-прежнему стоял в центре, но формулировки стали жёстче.

— Власть, которая не хочет уходить, всегда находит оправдание, чтобы остаться, — диктовал он мисс Бриггс в один из первых июньских дней. — Вашингтон отказался от третьего срока не из слабости. Он отказался, потому что понимал: власть, удерживаемая слишком долго, перестаёт служить народу и начинает служить самой себе. Сегодня нам говорят, что обстоятельства особенные. Что мир опасен. Что только один человек может справиться. Так говорили всегда, когда хотели остаться. Так будут говорить и завтра, если мы позволим.