Всю дорогу я думал, что скажу ей: о болотах, о Змее, о том, как скучал, о том, как думал о ней каждую ночь. Я столько всего хотел ей рассказать, а теперь стоял и не мог выдавить ни слова, потому что все слова вдруг стали лишними.

Мэй Сюэ подняла руку и коснулась моего лица самыми кончиками пальцев. Провела по брови, по скуле, по подбородку, потом скользнула ниже и остановилась на плечах. Я наклонился, и она легко прижалась губами к моим.

Я закрыл глаза, и мои руки сами собой нашли её талию. Её руки скользнули мне на грудь и ниже, нащупали узел пояса. Она потянула, и узел развязался легко сам собой будто только этого и ждал.

— Красивый наряд, — прошептала она, разглаживая ладонями синий шёлк у меня на плечах.

— Дед велел одеться подобающе.

— Тебе идёт.

— Без него я тоже ничего, — ляпнул я, прежде чем успел подумать головой.

Мэй Сюэ тихо засмеялась, и смех этот отозвался во мне дрожью.

— Хвастун, — сказала она и стянула синий шёлк с моих плеч.

Он скользнул на пол, шурша, и остался лежать в полосе лунного света.

Мы никуда не торопились. Я распустил её волосы, вытащив одну за другой все шпильки, и они рассыпались по её плечам и спине тёмной волной, и я зарылся в них лицом и долго так стоял, не в силах надышаться. Она сняла заколку, и мои белые волосы упали вниз, смешавшись с её тёмными. Мы долго и неторопливо целовались.

Её платье скользнуло вниз, и кожа прикоснулась к коже. Я поглаживал её по груди и бедрам, не переставая целовать, сжимал и легко покусывал, а она тихо постанывала от удовольствия.

Через нашу связь я чувствовал её нежность, волнение, лёгкую дрожь, которая пробегала по ней от моих прикосновений, и то, как в ней поднимается горячее желание, такое же сильное, как моё. И от этого кружилась голова сильнее, чем от всего выпитого на пиру вина.

Мы опустились на кровать, Мэй Сюэ лежала подо мной, нежная и раскрасневшаяся, с рассыпанными по подушке волосами, и смотрела на меня снизу вверх сияющими глазами.

Она ждала меня, она хотела меня, её губы раскрылись в молчаливом зове.

Я наклонился, чтобы снова поцеловать её, а потом закинуть её ноги себе на плечи, чтобы войти как можно глубже, как ей нравилось…

И вдруг почувствовал, как она замерла.

Её пальчик лёг мне на губы, я тут же поцеловал его, но Мэй Сюэ стала очень серьёзной.

— Милый, — сказала она тихо. — Подожди, нам надо поговорить.

Я застыл.

Всё внутри меня вдруг сжалось в холодный комок.

Нам надо поговорить.

В голове у меня с бешеной скоростью понеслись мысли, одна хуже другой.

Меня не было больше месяца. Я ушёл на болота, бросил её здесь одну, со всеми тревогами, с свитками, с слезами, которые я чувствовал по ночам и ничего не мог сделать. Я бегал по горам и болотам, совершал подвиги, а она сидела тут и ждала. А может, уже не ждала. Может, за это время она поняла, что жизнь с таким, как я, означает вечное ожидание и вечный страх, и дикий зверь, который даже не может написать своё имя, ей не пара. Может, она просто устала и разлюбила…

Нет!

Не может быть! Я бы почувствовал… Нить между нами была тёплой!

Я смотрел на неё, и, наверное, всё это было написано у меня на лице крупными иероглифами, потому что Мэй Сюэ явно что-то почувствовала и испуганно распахнула глаза.

— Ох, — сказала она. — Бай Шу, нет, ты что… Ты не так понял…

Она приподнялась на локтях, села, обхватила моё лицо ладонями и заглянула прямо в глаза, а через нашу нить ко мне хлынуло её тепло, и я почувствовал, как ледяной комок у меня внутри начинает таять.

Она не разлюбила!

Но тогда что?

Мэй Сюэ, видимо, решила, что не стоит меня больше мучить. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом, и сказала прямо, без всяких обиняков:

— Дорогой, я беременна.

…

Я моргнул.

Слова долетели до меня, я знал, что они означают, но смысл их почему-то не доходил. Я слышал каждое слово по отдельности: Дорогой. Я. Беременна.

Я понимал каждое их них, а вместе они никак не хотели складываться.

Так ещё раз:

Беременна.

Ребёнок.

У Мэй Сюэ будет ребёнок.

У нас будет ребёнок.

Мэй Сюэ ждала. Она всё ещё держала моё лицо в ладонях, и я чувствовал, как её пальцы чуть-чуть дрожат. Я чувстовал, как она волнуется. Почему-то она боялась. Боялась того, что я скажу…

А я не знал, что сказать.

Я вообще не знал, что полагается говорить в таких случаях. Никто меня этому не учил. Такого нет в книгах по этикету! У людей, наверное, были какие-то свои правила, особые слова и особые жесты, но я их не знал, и боялся сказать что-нибудь не то и обидеть её.

Да, мы много раз были вместе. Да, я, конечно, головой понимал, что от этого бывают дети. Я же не настолько глуп, но всё случилось как-то быстро. Мы поженились, потом я уехал, потом болота, Змей, сектанты, яд, и я ни разу, ни единого раза за всё это время не подумал, что…

…И ещё я её хотел. Прямо сейчас, вот в эту самую минуту! Хотел так, что темнело в глазах. Такая долгая разлука, а сейчас рядом — её запах, её руки и распущенные волосы на подушке. Всё моё тело было как натянутая струна, и вдруг это…

Такая новость.

И тогда я спросил первое, что пришло мне в голову, самое глупое, что вообще можно было спросить:

— Значит… — тихо сказал я, — нам с тобой теперь больше нельзя…? Мы теперь без близости?..

Мэй Сюэ замерла.

Её ладони медленно соскользнули с моего лица. Она приподнялась на локтях повыше и посмотрела на меня, и взгляд этот был очень строгим: брови сошлись к переносице и губы сжались.

— А ты пришёл только за этим? — спросила она. — И это всё, что ты можешь сказать? Разве ты не рад, что станешь отцом?

…

Ох…

Ох, Бай Шу, ну ты и дурак!

Тигр закрыл морду лапой.

Я почувствовал, как у меня горят уши, щёки и шея, и растерялся окончательно, а потом, глядя на её сведённые брови и на то, как дрожат её губы, понял, что если я сейчас же не скажу что-нибудь правильное, то испорчу самую важную ночь в своей жизни.

Пришлось взять себя в руки.

Я перехватил её ладони и прижал к своей груди, где бешено колотилось сердце, чтобы она почувствовала и услышала.

— Рад, — сказал я. — Мэй Сюэ, я рад. Я очень рад. Прости, я просто… Я растерялся. Я не ожидал. В смысле, ожидал, но… я не знал, когда… И я понятия не имею, что говорят в таких случаях, и сказал глупость. Я вообще постоянно говорю глупости, ты же знаешь.

Она всё ещё строго смотрела на меня:

— Вот как, — сказала она.

— Я рад, — повторил я, и голос у меня вдруг дрогнул. — Ты даже не представляешь, как. У меня никогда не было семьи. Ну, то есть когда-то была, но я её почти не помню. А потом я долго был совсем один, в горах, и думал, что так будет всегда. Я даже не знал, что можно иначе. А потом появилась ты. И Чжэнь Вэй… И дед. И братья эти, журавли. И прабабушка. А теперь ещё и… — я посмотрел вниз, на её живот, коснулся рукой и погладил. — Теперь ещё и он. Или она…

Я поднял на неё глаза, и наконец-то понял, что надо сказать.

— Я ведь мечтал об этом, — тихо сказал я. — О семье. О своём логове, где кто-то ждёт. Спасибо тебе, Мэй Сюэ. Спасибо, что делаешь меня счастливым.

Она смотрела на меня, и я видел, как блестят у неё глаза, потом она чуть-чуть нахмурилась, совсем немного, для порядка, а потом рассмеялась запрокинув голову, и в этом смехе было столько облегчения, что я понял, как сильно она боялась. Все эти дни, пока ждала меня и сидела над своими свитками, она тревожилась, что я испугаюсь, не захочу или не обрадуюсь. А я, болван, вместо того чтобы сразу обнять и поздравить её, спросил про ласки…

Это выглядело так, будто я забочусь только о своих удовольствиях. А это было не так!

— Ты бы видел своё лицо, — сказала она сквозь смех.

Я только виновато вздохнул.

Она утёрла глаза тыльной стороной ладони, а потом лукаво посмотрела на меня из-под ресниц.

— И нет, — сказала она. — Пока живот не вырос, то можно.