Лицо Линь Вэя исказилось, но он сдержался и снова притворился невозмутимым.

— Остался в его пасти, — произнёс он тихо. — Змей ушёл на дно вместе с клинком. Мы пытались искать, солдаты обшарили дно баграми, сколько могли достать, но там слишком глубоко и слишком мутно.

Он замолчал, отвернувшись, и я видел, как сжимаются его кулаки. Я долго не решался заговорить, подбирая слова:

— Линь Вэй, благодарю за спасение моей жизни, — сказал я наконец. — И… Мне жаль. Правда жаль. Если бы не я, если бы Змей не утащил меня под воду, тебе не пришлось бы…

— Не в этом дело, — резко оборвал он моё бормотание, но тут же будто опомнился, махнул рукой. — Прости. Не в тебе дело, точнее, я бы всё равно нырнул за тобой, других вариантов не было.

Я не могу описать, что почувствовал. Это была смесь одновременно облегчения и чувства вины. Я подумал о том, как Линь Вэй гордился доверенным ему оружием, о том, с каким уважением и почтением этот меч передавался через поколения в семье Линь, и о том, что теперь его уволокли на илистое дно болота. Это не та судьба, которую пожелает своему детищу любой кузнец.

— Мечи можно выковать заново. Я обещаю, я сделаю тебе новый, — сказал я тихо, пытаясь найти хоть какие-то слова утешения. — Главное же не вещи, а люди, разве нет? Ты жив, я жив, отряд цел…

Линь Вэй развернулся ко мне так резко, что я невольно вздрогнул.

— Как можно повторить артефакт, которому пятьсот лет? — почти выкрикнул он, и в голосе его прозвучала такая боль, что я осёкся, не найдя, что ответить. — Этому мечу пятьсот лет, Бай Шу! Его ковали мастера, которых давно нет в живых, по технологиям, которые давно забыты! Да, они из твоей семьи, но ты хоть знаешь, как они это сделали⁈ Даже металла такого не достать! Это не просто какой-то хороший клинок, который можно заменить любым новым из прочной стали!

Он резко вскочил, прошёлся по палатке — два шага, два обратно и два опять, — снова развернулся ко мне, и я увидел, что лицо его пылало смесью гнева и отчаяния:

— Ты хоть понимаешь, что я натворил? Я опозорил деда. Я утопил реликвию, которая дала название всему нашему княжеству, слышишь? Название! Люди веками помнили эту историю, передавали её из уст в уста, а я взял и… — он не договорил, закусил губу и отвернулся снова.

Я его таким никогда ещё не видел…

— Линь Вэй…

— Ты вообще не понимаешь, что происходит в княжестве, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Ты — дикарь из леса, вырос вдали от дворцовых интриг. Тебе простительно не разбираться в подобных вещах, но пойми, репутация семьи, влияние, положение при дворе — всё это держится на подобных символах не меньше, чем на реальной силе. Теперь моя семья потеряет уважение, потеряет часть влияния, а виноват в этом буду я, только я, никто другой. Там и так ситуация… — начал было он, но тут же резко оборвал себя.

Я молчал какое-то время, обдумывая его слова. Я прекрасно понимал, что для Линь Вэя утонувший меч действительно значил куда больше, чем просто какая-то потерянная вещь, но мечи — не люди. Их правда можно выковать снова. Это людей не вернёшь…

А ещё я очень хотел его утешить. Он действительно повёл себя как старший брат, и вытащил меня, когда я угодил в беду, хотя такого я не ожидал. Я думал, что придётся выбираться самому, как всегда. И я правда мог там погибнуть, на глубине, ослабев и потеряв силы…

….

Я теперь ему жизнью обязан. И я это не забуду.

— Да, — наконец тихо сказал я. — Ты прав, я дикарь. Я правда не силён в этой вашей политике, не понимаю всех этих тонкостей с репутацией и влиянием при дворе, но неужели всё настолько сильно зависит от какой-то одной вещи? Разве твоя сила, твоё умение сражаться и твоя честь не значат больше, чем клинок, пусть даже старинный?

Линь Вэй развернулся ко мне снова, и в глазах его вспыхнуло что-то похожее на отчаяние пополам с гневом:

— Ты! Болван! Это не какая-то вещь! Это артефакт! — выкрикнул он, и голос его сорвался на последнем слове.

А ответить я ему не смог: к горлу подкатил обжигающий и омерзительный комок скверны и меня просто вывернуло ему на сапоги.

≡≡≡≡=

[*] Байсун — в переводе с кит. «Белая Сосна»

Вот такой тигрёнок у Бай Юэ (младшей сестры), они бывают самых разных цветов. Это национальная китайская игрушка. Иероглиф на лбу значит «Ван» — князь.

Тигр в Китае является олицетворением силы, благополучия и достатка. В праздники игрушку тигра выставляют в доме для изгнания всего плохого, а также в надежде на счастье. Детям дают такие игрушки, как обереги, чтобы тигр защищал малыша:

Следующие день и ночь я провёл совсем не героически. Меня ужасно тошнило, казалось, что я наглотался здоровых жирных чёрных слизней, и теперь они все пытались выползти наружу. Я вообще плохо понимал, что вокруг происходит. В голове всё перемешалось, и меня мотало от сна к яви, от странных видений к мутной реальности.

Ночью было тяжелее всего. Мне постоянно казалось, что я тону, и от этого просыпался. Я не успевал толком осознать, что снова нахожусь в собственном теле, а не на дне болота в кольцах умирающего чудовища. Сон приходил рывками, короткими провалами в темноту, из которых я то и дело выныривал весь в холодном поту и с колотящимся сердцем, не понимая поначалу, где явь, а где морок.

Казалось, моё подсознание решило вспомнить все неприятные моменты, которые только были в моей жизни.

В один из таких провалов мне привиделось нечто, чего я не хотел бы вспоминать даже во сне. Стрелы из звёздного металла вонзились в моё тело одна за другой! Я чувствовал каждую из них и острую, обжигающую боль, разрывающую плоть, а вокруг слышался грубый смех разбойников, довольных, что я стал такой лёгкой добычей. Я пытался подняться, дотянуться и защитить кого-то ещё, но тело не слушалось, будто чужое, а рядом кто-то кричал, звал на помощь, и я знал этот голос и знал это лицо, но не мог разглядеть его в мутной пелене сна, только понимал с невыносимой ясностью: Сяо Юй уводят, а я ничего не могу сделать…

Видение оборвалось резко, сменившись другим, столь же тревожным, но иного рода. Теперь я стоял за длинным столом, где напротив меня сидели чужие, холодные и расчётливые люди. И переговоры, суть которых ускользала от меня даже во сне, никак не желали сдвинуться с мёртвой точки. Слова путались, ускользали из памяти, а собеседники качали головами, отказывая снова и снова, и во мне поднималось глухое, беспомощное отчаяние человека, который должен был договориться, но не находит нужных слов. И я был уверен, что на самом деле всё было не так. Я тогда смог договориться, но что? Что я сделал? Что я сказал, чтобы изменить эту атмосферу? Я метался, и не находил решения…

Видения менялись чередой, одно за другим, и везде я ошибался, и проваливался, и из-за меня гибли люди, и в какой-то момент стало ещё хуже! Я даже увидел погибших Ван Сяо и Ван Нин тогда, в лесу, когда мы ходили с травниками. Я даже начал сомневаться, правильно ли я помню. Разве я их тогда не защитил и не вернул в Железную Заставу?

Видимо, нет… Ван Нин лежала без движения, а Ван Сяо открыл глаза, полные тьмы, которая слезами покатилась по его щекам, и произнёс:

— Почему… почему ты нас не спас?.. — и из его рта начала капать чёрная-чёрная кровь.

Я с криком отшатнулся, но крови наливалось всё больше и больше! Меня захлестнуло с головой, и я оказался в пузыре из крови, том самом, из Храма сектантов, где меня когда-то запер Кровавый Алхимик! Там я едва не задохнулся в густой и тягучей жидкости, пытаясь пробить стенки собственными когтями. Чудовищный сектант, сделавший себя порождением скверны, хохотал, скалился и тянул щупальца ко мне, чтобы сожрать мою душу, а я отбивался, вкладывая в каждый удар весь ужас и всю ярость, накопленную в чёрно-багровых стенах…