И у этого была одна причина: Бай Ху, Тигр Запада, спешил. Я вдруг понял это с пугающей ясностью, будто пелена спала с глаз: он специально накачивал меня силой, давал столько, сколько я вообще был способен вместить, толкал меня вперёд с той скоростью, что не имела места среди людей. И торопился он не просто так.

Прошлой зимой случился большой прорыв скверны в самом сердце Империи, там, откуда, по слухам, брала начало вся зараза, там, куда лежал мой собственный путь, ещё не пройденный до конца. Я вспомнил фреску в пещерах у деревни Юйлин, потемневшую и растрескавшуюся от времени, но всё ещё пугающе отчётливую: там были изображены сами созвездия, спустившиеся на землю четыреста или пятьсот лет назад, чтобы избавить мир от нашествия демонов такой силы, с которой не могли справиться обычные культиваторы.

Похоже, этой зимой могло повториться нечто подобное. Не мелкая локальная проблема, с которой способны справиться отряды вроде нашего, княжеского, или крепких наёмников, а настоящий и сокрушительный прорыв, способный смести целые провинции.

И не стоило забывать о готовящемся покушении на князя Линь Шоу. Если с патриархом Журавлей что-то случится, Мэй Сюэ останется без всякой опоры, беззащитная перед теми же тёмными силами, что уже отняли у неё отца.

Нельзя было рассиживаться в этих болотах. Просто не было на это времени.

Время утекало быстрее, чем я успевал это осознать.

Стоит ли платить за выигранное время тем, что мне больше никогда не будет принадлежать? Тем, к чему больше нет возврата?

Почему бы и нет. Приемлемая цена.

Я поднял голову и посмотрел прямо на Тигра.

— Я смогу достичь ранга Небесного Воина к осени? — спросил я, и вопрос прозвучал резче и серьёзнее, чем я сам от себя ожидал.

Глаза Тигра расширились на мгновение, будто вопрос застал его врасплох, а затем он нахмурился, взгляд его сделался свинцово-тяжёлым и оценивающим.

— Ты, — начал он было, но осёкся и замолчал, и в этой паузе я почувствовал, как что-то меняется в воздухе между нами.

Он медленно закрыл глаза, будто принимая некое решение, которое давно откладывал, но больше откладывать не мог.

— Вот как, — тихо произнёс я, чувствуя, как последние сомнения окончательно рассеиваются.

Я снова посмотрел на двух духов, стоявших передо мной в ожидании, и на этот раз выбор дался мне легко, без лишних колебаний.

Чжу Сянь призывал бамбук, значит, был духом дерева, той самой стихией, что издревле умела сдерживать и направлять саму воду. Дерево пило воду, вбирало её в себя и превращало в собственную силу роста.

Можно было бы создать временную плотину вокруг логова Змея, оплести его корнями, стеблями и создать живую преграду, которую не так легко размыть, как обычный камень. Хватит ли одному духу дерева поглотить целое болото? Возможно, не полностью, но достаточно, чтобы дать нам преимущество там, где прежде преимущество было только у чудовища.

Я обдумывал всё это, взвешивал, немного сомневался, что и как сказать, но в какой-то момент понял: слова здесь были не важны. От меня требовалось не сказать «я согласен», а сделать нечто простое и вместе с тем — честное.

Я, без единого слова, протянул руку Чжу Сяню, раскрытой ладонью вверх.

Чжу Сянь посмотрел на мою окровавленную ладонь долгим изучающим взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на удивление. Он видел: я не требовал, не просил, не клянчил и не пытался выторговать чего-то да побольше. Я просто открывался ему, делал первый шаг вперёд, оставляя выбор за ним самим.

Он осторожно взял мою руку и пожал. Пальцы его оказались холодными и жёсткими, как корни деревьев, что уходят глубоко под землю, туда, куда не доходит солнечный свет.

— Ты не просишь, — тихо сказал он, разглядывая наши сомкнутые ладони. — Ты просто открываешься. Почему?

— Потому что не хочу, чтобы ты был моим должником и не хочу быть должником тебе, — ответил я так же тихо. — Я хочу, чтобы ты был моим союзником, а союзник сам решает, хочет ли прийти на помощь или нет.

Чжу Сянь долго молчал, и в этом молчании я снова ощутил ту же весомую тишину, что царила между мной и Тигром прежде. Эта тишина была наполнена смыслом куда более глубоким, чем любые торопливые заверения.

— Я приду, — сказал он наконец. — Я хочу возмездия, и я одолжу тебе свою силу.

Он отпустил мою руку и отступил в клубящийся серебристый туман, растворяясь в нём медленно, будто его плоть состояла из той же зыбкой субстанции, что и пространство вокруг. Чэнь Шань молча последовал за ним, не произнеся больше ни слова, только коротко кивнув на прощание.

Когда туман сомкнулся за их спинами и снова рассыпался звёздами, я почувствовал в своей ладони что-то маленькое и твёрдое. Подняв руку, я увидел семечко, не похожее ни на одно из тех, что мне доводилось видеть прежде. Оно было тёмное, гладкое и с едва заметным золотистым отливом, будто внутри него была заключена крошечная искра жизни.

Тигр смотрел на меня всё это время молча, но теперь заговорил снова, и голос его прозвучал весомее и глубже прежнего:

— Ты сделал правильный выбор, — сказал он. — Но запомни хорошенько, Бай Шу: духи — не твои слуги. Они твои союзники. Никогда не путай эти две вещи, иначе однажды заплатишь за эту ошибку куда дороже, чем можешь представить.

Я почувствовал, как внутри потихоньку появляется знакомое напряжение, не предвкушение битвы и не азарт охоты, а спокойная уверенная готовность принять всё, что бы ни случилось дальше.

— Помни, что ты всегда можешь обратиться за помощью, — добавил Тигр. — Ты не один, но помни и другое: ты не хозяин, ты — соратник. И это тяжелее, чем быть хозяином, поверь мне.

Я кивнул, чувствуя, как эти слова укладываются где-то глубоко внутри моей души, становясь ещё одной опорой в добавок к прежней простой вере в свою силу и собственную непобедимость.

Я закрыл глаза, и звёздное пространство вокруг начало таять, растворяться, утягивая меня обратно, в реальность, туда, где ждало моё измученное, но живое тело.

≡≡≡≡=

[*] Колесо сансары (Бхавачакра) — это бесконечный круговорот рождений, страданий и смертей (реинкарнаций), управляемый законом кармы в восточных религиях, таких как буддизм и индуизм.

Я открыл глаза, будто резко вынырнул на поверхность из глубокого омута. Надо мной был знакомый полог палатки, и сквозь плотную ткань пробивался яркий дневной свет. Тело почти не болело и скверна внутри больше не ощущалась: напиток Чэнь Шаня, судя по всему, сделал своё дело. В груди теперь горел тихий и ровный огонь: там было новое, незнакомое прежде ощущение, будто внутри поселился кто-то ещё, кроме тигра. Будто у меня в груди прорастает маленькая травинка. Это было одновременно и щекотно, и раздражало, и постоянно хотелось почесаться.

Ладонь я разжимать не спешил, но чувствовал, как в ней покоится то самое семечко, едва уловимо пульсирующее знакомой и слабой силой духа-ягуара.

Я поднялся на ноги, медленно и осторожно проверяя, слушается ли тело, и в этот момент увидел Лу Яна, застывшего у входа в палатку с выражением искреннего беспокойства на лице. На его скуле уже пожелтел здоровенный и всё ещё хорошо различимый синяк.

— Господин, вы были без сознания три дня! — воскликнул он, бросаясь ко мне, будто боялся, что я вот-вот снова упаду.

— Так долго, — пробормотал я, поражённый этой новостью куда сильнее, чем ожидал. — Неплохо так вздремнул. Змей появлялся за это время?

Лу Ян покачал головой.

— Тогда мне нужно увидеть настоятельницу и командира, — сказал я, чувствуя, как в голове начинает выстраиваться план, ещё смутный и ещё не до конца оформленный, но уже достаточно ясный, чтобы начать действовать.

— Сейчас же сообщу им, что наследный князь очнулся! — с готовностью откликнулся Лу Ян и бросился прочь из палатки, едва не запутавшись в пологе.

Я остался один на мгновение и повернулся лицом к выходу, где за тонкими стенами палатки вольготно раскинулось болото. Я не видел его отсюда, но безошибочно чувствовал: где-то там, глубоко в иле, покоился меч Стальное Перо, и от него исходил слабый, но различимый отклик, будто металл звал меня к себе. А ещё болото было наполнено скверной, и рядом со Стальным Пером свернулся самый большой сгусток тьмы…