— Теперь я понимаю, кто ты, — сказал я тихо, со смесью узнавания и застарелой тревоги. — Ты — тот ягуар? — спросил я прямо, хотя вопрос прозвучал глупо даже для меня самого, ведь ответ уже читался на его лице.

Чжу Сянь кивнул без тени обиды или смущения.

— Я убил тебя, — тихо сказал я.

— Ты освободил меня, — поправил он спокойно. — Между этими двумя вещами есть большая разница.

Я молчал, не зная, что ответить, а Чжу Сянь тем временем заговорил снова, и голос его стал тише и серьёзнее, лишённый прежней лёгкой насмешливости, обращаясь к Тигру.

— Я пришёл не отдавать долги, — сказал он. — Мой род уничтожили те же силы, что сейчас распространяют скверну по этим землям. Семью мою вырезали, дом разрушили, а меня самого выловили и превратили в чудовище, которым я был годами в ущелье Чёрного Бамбука. Я не могу уйти в забвение, пока моя семья не отомщена, но я не прошу тебя о мести, о Звёздный Владыка. Не прошу вообще ни о чём.

Он повернулся ко мне, и в его тёмных глазах я увидел не мольбу или расчёт, а что-то куда более важное и весомое:

— Я просто пришёл сказать твоему воину, что я рядом, — продолжил он, обращаясь теперь напрямую ко мне. — Если ты идёшь против них, я пойду с тобой. Не как слуга или раб, отрабатывающий долг, а как тот, у кого с тобой одна общая цель. Если тебе нужен лес или всего лишь одна травинка, можешь призвать меня.

Каменный Медведь согласно закивал:

— Я тоже пойду. Я здесь, чтобы одолжить свою силу. Несправедливость не даёт и мне покоя. Воин Тигра стал достаточно силён, и совершил достаточно праведных деяний, чтобы признать его достойным и стать его соратником, — он повернулся ко мне. — Если тебе надо сотрясти твердь, передвинуть гору или взрастить клыки скал, призови меня.

Я почувствовал, как в груди разливается тёплое чувство от этого признания. Это была не сделка и не банальный обмен услугами, а что-то более серьёзное, настоящий союз душ, потерявших почти всё, но всё ещё горящих желанием бороться.

Тигр, до этого молчавший, вдруг заговорил снова, и голос его прозвучал тяжелее прежнего, будто исходил не только из груди, но из самой глубины космоса над головой и под звёздным полом.

— Прежде чем ты решишь, — сказал он, поворачиваясь ко мне всем массивным телом, — тебе следует знать цену призыва. Это заберёт много энергии, половину от того, что есть. Твоя культивация не изменится и не станет слабее, но резервуар опустошится очень серьёзно. И это ещё не всё.

Я насторожился, чувствуя, как что-то в его тоне предвещает куда более серьёзный разговор.

— Каждый раз, когда ты зовёшь тех, кто ушёл за Грань, — продолжил Тигр, — ты оставляешь часть себя в этом мире звёзд, часть, которую уже не вернуть обратно. Ты будешь помнить меньше. Твоя душа станет забывать тот мир, откуда ты пришёл сюда. Это не просто энергия, Бай Шу. Это ты сам. Твоя суть. Твоя душа.

Я почувствовал, как холодок пробегает по спине, и невольно спросил, хотя заранее боялся ответа:

— Я смогу когда-нибудь вернуться туда? В тот мир?

Тигр посмотрел на меня долгим и тяжёлым взглядом и не ответил ни единым словом, но молчание его было красноречивее любых слов. Я вдруг ясно, отчётливо понял, что кровавые пятна на дорогом кашемировом костюме — это мои. Что-то всколыхнулось в памяти. Я смутно вспомнил бесконечное падение, темноту и обрыв всякой связи с прежней жизнью.

Это было не просто какое-то язвительно-метафорическое «кто высоко забрался, тот будет больно падать», нет, я реально упал. Я не помнил подробностей, но я знал, что это действительно произошло. И от того падения снова встать на ноги было уже невозможно.

В том мире я уже умер. Умер по-настоящему.

Дороги назад не было, и Тигр своим молчанием лишь подтверждал то, что я уже понимал где-то глубоко в душе.

— В этом мире ты ещё молод и силён, — добавил он после долгой паузы, — но должен понимать: отдав однажды, вернуть обратно не получится. Я не знаю, сколько сложных сражений и подобных призывов у тебя будет впереди, но если ты позовёшь на помощь одного из них сейчас, ты будешь вспоминать это не как победу, а как потерю. Ты будешь помнить, что что-то потерял, но никогда не вспомнишь, что именно.

Я замолчал, глядя то на Чжу Сяня, то на Чэнь Шаня, то на бескрайнее звёздное небо, раскинувшееся вокруг нас. Мысли метались, но упрямо возвращались к одному и тому же: к людям в клетках плавучей лаборатории, к искажённым скверной телам, и к Водяному Змею, что притаился на дне болота, ожидая нового удобного случая нести смерть дальше.

Если я не сделаю это сейчас, то всё, через что мы прошли, окажется напрасным.

Выбор стоял не между «да» и «нет». Он стоял между тем, что я готов был потерять, и тем, чего не мог себе позволить не потерять. Тигр не пытался отговорить меня, не давил и не убеждал в правильности того или иного решения. Он просто сказал правду и ждал, оставив тяжесть выбора там, где ей и следовало быть, — на моих собственных плечах.

Я смотрел на обоих духов и молчал, обдумывая всё, что уже успел понять о них и о собственном положении.

Чэнь Шань, властелин камня и земли, — это было очевидно с первого взгляда на его основательную фигуру, полную спокойной силы. Он мог бы создать отвод для воды, поднять само логово Змея над поверхностью болота или вырастить под ногами твёрдую, надёжную опору, чтобы сражаться, не рискуя каждую секунду соскользнуть в холодную глубину. Но вода имела скверную привычку размывать даже самый крепкий камень, медленно и неотвратимо подтачивая любую преграду, а прабабушка ясно дала понять, что осушать болото, сливая всё в другое место, нельзя: заражённая вода отравит нижние земли, да и сам процесс растянется на долгие месяцы. Смогу ли я так долго поддерживать подобный призыв, тратя силы день за днём? Вряд ли. Да и Чэнь Шань, при всей своей мощи, вряд ли справился бы с противником, способным просочиться сквозь малейшую щель между камнями, ведь тело Змея, как и всякая вода, находило дорогу там, где, казалось бы, не было никакой дороги.

Слишком медленно. Именно это слово застряло у меня в голове, пока я обдумывал возможности Чэнь Шаня. Медленно, основательно и надёжно, но медленно. А у меня, кажется, не было в запасе того самого времени, на которое я мог бы рассчитывать ещё совсем недавно.

А мне надо быстро, я должен спешить.

И тут я понял, что спешу не только я.

Я вдруг поймал себя на мысли, что за последние месяцы вообще перестал по-настоящему задумываться о собственной скорости роста. Семь звёзд. Мне двадцать лет, и я вырос до седьмой звезды. Причём я получил их не за годы упорной и размеренной практики, а за считанные месяцы, будто карабкался по лестнице, перепрыгивая через две-три, а то и десяток ступеней разом и не замечая, насколько это неестественно.

Талантливые наёмники вроде Тао или Чжэнь Вэя добирались до четвёртой звезды годам к сорока, ценой десятилетий пота, крови и бесконечного упорства. Генерал Чэнь, прославленный полководец Журавлей, шёл к тому же рубежу примерно столько же. Юные гении, такие как сам княжич Линь Вэй, отпрыски знатных родов с лучшими наставниками и редчайшими пилюлями, ухитрялись достичь четвёртой звезды к двадцати годам, и это уже считалось выдающимся достижением, о котором слагали легенды. Мерзавцы вроде Багрового Клинка из демонической секты, поглощавшие чужую силу, не разбирая средств для достижения цели, ценой десятков загубленных жизней, могли дотянуться до пятой звезды, вызывая ужас и зависть одновременно.

Но седьмая звезда в двадцать лет…

Даже патриарх Журавлей, князь Линь Шоу, проживший на свете почти девять десятков лет, достиг девятой звезды лишь ближе к закату своих дней, после долгой, полной трудов и потерь жизни. А я, юнец, ещё недавно бывший обычным диким мальчишкой с горы, не помнящий ни роду, ни племени, никогда толком не тренировавшийся, каким-то невозможным и волшебным образом обогнал саму природу человеческого совершенствования.

Это было неправильно. Это было невероятно, немыслимо быстро, настолько, что сама мысль об этом вызывала холодок где-то внутри.