Я отряхнулся и двинулся дальше.

Вторая заводь заставила меня остановиться чуть на дольше: болотная трава там стояла такая высокая, что скрывала меня с головой, стоило присесть, а запах гнили стоял такой густой, что перебивал почти всё остальное. Я обшарил каждую кочку, прощупал ил у берега рукой и телекинезом одновременно, разогнал палкой ряску и всмотрелся в глубину. И снова ничего не обнаружил кроме обычной речной жизни, равнодушной к моим поискам.

Солнце поднялось уже высоко, а я так и не почуял ни намёка на ту знакомую вонь с гнильцой, которая всегда сопутствует скверне. Мне только чудилось, что где-то далеко, на дне стремнины, течёт поток тёмной энергии, но я никак не мог туда пробиться, чтобы прощупать внимательнее, текущая вода постоянно сносила мою ци прочь.

На пятой заводи я заметил лодки. Три плоскодонки жались друг к другу у мостков, а рыбаки в плетёных шляпах, завидев меня издалека, синхронно поклонились так низко, что чуть не черпнули бортами воду.

— Благородный господин, — забормотал старший из них с обветренным дочерна лицом и жидкой седой бородой, — чем можем услужить?

— Не бойтесь, — сказал я, останавливаясь у самой кромки воды. — Ищу лодку, которая раз в месяц ночью идёт вверх по течению. Может, видели что-то необычное на реке в последний месяц? Огни, чужаков или странный груз?

Рыбаки переглянулись. Старший помотал головой так энергично, что чуть не свалилась шляпа с головы.

— Не видали, господин, — сказал он. — Мы люди простые, на своём участке рыбачим, дальше не заплываем.

Остальные закивали, поддакивая главному, но во взглядах у них было куда больше страха, чем неведения. Так смотрят люди, которые прекрасно знают, о чём их спрашивают, и очень не хотят в это ввязываться. Это было достаточным свидетельством для меня.

Я не стал давить. Люди на воде и без того пуганые, а моя военная форма с журавлём и белые волосы явно не добавляли им спокойствия. Ясно же, что я тут не просто так.

— Ладно, — сказал я, уже собираясь идти дальше, но тут самый молодой из рыбаков, парень лет пятнадцати с острыми, вечно бегающими глазами, не выдержал и осторожно потянул старшего за рукав.

— Дядя Ву, — прошептал он, — а рыба-то…

Старик шикнул на него, но было уже поздно, я услышал.

— Что с рыбой? — спросил я, поворачиваясь обратно.

Старший замялся, потёр шею, потом всё-таки решился, видимо, посчитав, что молчать перед офицером не самая умная затея.

— Рыба дохнет, господин, — сказал он тихо. — Почти месяц уже. Плавает кверху брюхом у берега, а которая живая, та ловится вялая какая-то, будто хворая. И на вкус… — он замялся ещё сильнее.

— Говори, — подбодрил я.

— Поганая на вкус стала рыба, горчит, — наконец выпалил старик. — Двое из нашей деревни отравились, животом маялись три дня, один и сейчас не встаёт. Мы уж думали, порча какая, ходили к знахарке, та травы жгла, да без толку.

Так.

Внутри у меня всё натянулось, как тетива.

— А где вы ловите? — осторожно спросил я. — Выше по реке или ниже?

— Выше по течению, господин, — старик развёл руками. — У нас тут заводь. Хворая вся сверху приплывает.

Вот оно.

Значит, бежим дальше.

Я поблагодарил рыбаков, посоветовал им пока поменьше есть рыбу из этой реки и двинулся дальше.

Земля под ногами замелькала так, что глинистые обрывы и кусты сливались в сплошную серо-зелёную полосу, а река превратилась в блестящую ленту, то приближающуюся, то удаляющуюся вместе с изгибами берега. Ветер выл в ушах, тигр внутри радостно скалился, наслаждаясь бегом больше, чем я сам. И я не сдерживался, а позволял ногам нестись так быстро, как они вообще были способны.

Несколько селений пронеслись перед глазами, и везде была похожая картина: заболевшие люди и дохлая рыба в заводях.

Часы слились в один долгий рывок. Я перепрыгивал ручьи, впадавшие в реку, огибал заросли колючего кустарника, пробегал через мелкие рощи, где ветки хлестали по плечам, а один раз перемахнул через широкий разлив одним длинным прыжком, оттолкнувшись от единственной полузатопленный коряги, которая выдержала мой вес.

Я миновал очередное маленькое селение под названием Шацзинь, «Песчаная переправа». К тому времени, когда солнце встало на середину неба, я прикинул пройденное расстояние и понял, что пора остановиться, а ведь я даже не запыхался толком, разве что во рту пересохло, да ноги начинали слегка ныть с непривычки к бегу по такой местности.

Река здесь заметно сузилась, раза в два, берега стали выше и круче, а лес подступал плотнее, отвоёвывая пространство у равнины. Заводей стало меньше, вода бежала быстрее, будто торопилась поскорее миновать это неприветливое место.

И тут меня дёрнуло внутренее чутьё.

Показалось, что запах реки чуть изменился, стал чуть более едким и концентрированным. Я двинулся к воде и тут же был вынужден прикрыться рукавом: я учуял ту самую мерзкую знакомую вонь с гнильцой, от которой у меня каждый раз пробегали мурашки по спине и начинала подкатывать тошнота к горлу.

Тигр внутри вскинулся.

Я замедлился, потом остановился совсем, вглядываясь в берег. С виду ничего странного: обычный обрывистый склон, с гнёздами береговых ласточек, поросший кустарником и редкими соснами, а у самой воды — полоса наносного песка вперемешку с округлой галькой. Но запах шёл именно отсюда, и с каждым мгновением становился только сильнее!

Я чувствовал его всей своей сущностью, а не только носом…

Я пошёл вдоль берега медленнее, принюхиваясь и прощупывая землю ци, стараясь понять, откуда именно тянет этой мерзостью. Запах усиливался у небольшого мыска, где река делала крутой поворот, и течение здесь замедлялось, оставляя у берега маленький спокойный заливчик, почти незаметный за нависающими густыми ветвями ивы.

Я присел на корточки у самой кромки воды и запустил пальцы в мокрый песок.

Моя ци заструилась вглубь, ощупывая слои воды и земли, и почти сразу наткнулась на что-то плотное на глубине примерно полутора локтей. Нечто было чёткой прямоугольной формы, корзина или клетка, набитая доверху камнями и какой-то рыхлой массой, из которой равномерно, тонкими нитями сочилась в воду и почву та самая тёмная дрянь, что я чувствовал в скверне уже десятки раз.

Я отправил поисковую ци широким веером, обшаривая весь мысок, и почувствовал ещё несколько таких же заражённых участков, зарытых цепочкой вдоль всей полосы наносного песка, там, где течение подмывало берег и потихоньку уносило часть содержимого вниз по реке.

Кто-то очень постарался, чтобы спрятанное просто так не нашли.

Я не спешил сразу бросаться в воду и вытягивать короба. Я встал, огляделся и отметил для себя ориентиры: две сросшиеся сосны на обрыве, приметный белый валун чуть выше по течению и изгиб русла. Обнажил когти и оставил зарубки на ивняке и на валуне, чтобы потом суметь привести сюда ещё людей, если понадобится.

Затем я снял с пояса костыль-крепление. Металл привычно откликнулся на мою ци лёгким гулом, будто узнавал руку хозяина. Я сжал его в ладони, чувствуя, как металл начинает течь и поддаваться моей воле, вытягивая из прямого зазубренного стержня несколько загнутых зубцов, один за другим, пока в руке не оказалось что-то наподобие грубого крюка-кошки с четырьмя острыми лапами.

Я привязал крюк к верёвке, затянул узел покрепче, проверил на прочность резким рывком, и удовлетворённо кивнул сам себе: годится.

Я закинул крюк в воду прямо над тем местом, где нашёл первую корзину, припустил верёвку, чтобы крюк опустился на дно, а потом направил свою ци вниз по верёвке и телекинезом заставил зубцы зацепиться за прутья корзины под водой, куда рукой было не дотянуться, а нырять и рисковать нахлебаться грязной воды и заразиться этой дрянью мне не хотелось.

Крюк коснулся плетёного бока, я почувствовал через ци, как зубцы впились в бамбук, и потянул за верёвку.

Корзина поддалась далеко не сразу, земля и вода держали её крепко, да и тяжёлых камней в ней было предостаточно, но я упёрся ногами в берег и потянул чуть сильнее, без резкого рывка, чтобы не сломать борта — не хватало ещё руками вылавливать ту дрянь, что наполняла её доверху! — и через несколько мгновений корзина вырвалась из ила и поднялась на поверхность.