В общем, это был очень весёлый месяц, за который я пытался нагнать годы упущенной жизни. И за этот месяц я успел заиметь определённые мысли насчёт журавлиного гостеприимства.

Журавли — птицы красивые, спора нет, элегантные, учёные и утончённые. Их гостеприимство выглядит прекрасно: всё по расписанию, всё в порядке, никакого хаоса и никакой спешки. Обеды поданы вовремя, одежда приготовлена с вечера, слуги двигаются бесшумно.

Беда только в том, что за этим гостеприимством спрятан распорядок дня, который мог убить лошадь. Я как-то сказал это Сунь Чанцину. Он ответил, что наследный князь, по-видимому, преувеличивает, все молодые господа так живут. Я только закряхтел.

Ладно тренировки, это было весело, хуже всего давалась учёба.

Головой я прекрасно понимал, зачем она нужна: если я собрался жить при дворе, надо разбираться в политике, знать историю и уметь говорить. Это не блажь, это для умного человека — рабочий инструмент. Кто ж спорит? Всё правильно!

Но одно дело — понимать, другое — сидеть в учебном павильоне с людьми, которые смотрят на тебя, как на недоразумение.

Как я ни старался, дети чиновников приняли меня плохо.

Я постоянно слышал шёпоты. С моим-то слухом до меня вечно доносилось: «Дикарь»; «Не знает этикета»; «Откуда он вообще такой взялся?». Последнее звучало чаще остального, с таким оттенком что «откуда» означало что-то принципиально неправильное, как минимум подземный мир демонов.

Я старался не обращать внимания. Решил, что это ещё одна тренировка, теперь уже на выдержку. Скажу честно: получалось средне.

Чэнь Мин начал меня полностью игнорировать, зато его дружок, Пэй Жун, занял его место. Теперь за тупые шутки над моей неграмотностью отвечал он.

Я решил брать пример с Линь Вэя. Старший из княжичей-журавлей просто делал вид, что меня нет. Не игнорировал демонстративно, не отворачивался, а решил, что я что-то навроде пустого кресла или горшка с цветком. И он удивительно ловко меня избегал на занятиях и после них, я никак не мог к нему подойти сам, чтобы вызвать его на поединок на плацу. Стоило мне положить книги или кисти, как его уже и след простыл… Удивительный талант!

Я решил, что рано или поздно его поймаю. Спешить пока некуда. Так что я брал пример со старшего, и стоило Пэй Жуну начать науськивать остальных на меня, я просто сваливал с максимальной скоростью. И уж поверьте, меня догнать никто не мог.

Один раз, чтобы разминуться с этим надоедой, поджидавшим меня в узком проходе, я просто запрыгнул на крышу галереи и бесшумно пробежал по коньку. Болван даже не заметил, что сверху кто-то прошёл.

С Линь Цзюнем было интереснее. Он тоже меня близко к себе не подпускал, но хотя бы общался: подкалывал открыто, с милой улыбкой и со всей учтивостью. В смысле, нельзя было прямо обидеться, но и мимо его подколки не пролетали. Типа: «Какой интересный способ держать кисть. Это народная техника?»

Всё это произносилось с таким задушевным любопытством, что наставник делал вид, будто ничего не слышит.

Я ему отвечал что-то типа «А вы знаток, братец Цзюнь», мы оба друг другу ухмылялись, хотя по мне так наши улыбки походили на оскалы.

Вот Линь И действительно тихо помогал. Незаметно оказывался рядом, когда надо было разобраться в материале, который я пропустил, незаметно подсказывал что-то прямо во время урока, или присылал с посыльным заметки, которые упрощали то, что объяснял наставник.

Я был ему очень благодарен.

За месяц я заметил, как ко мне начало меняться отношение учителей. Сначала наставник Фань хватался за голову, а потом понял, что я не сдамся и даже начал сдержанно одобрять мои успехи, когда понял, что я правда стараюсь и работаю головой, как могу.

В тот день мы обсуждали неурожай.

Я сидел в первом ряду, вместе с княжичами. Наставник Фань развернул перед нами свиток с данными по южной области княжества и дал вводные: неурожай, пустая казна и смерти от голода в нескольких уездах.

— Как должно действовать правительство? — спросил он и обвёл взглядом павильон.

Сын министра финансов, поднял руку первым. Он всегда поднимал руку первым, и я уже научился ожидать, что за этим последует нечто крайне самоуверенное.

— Казна пустеет, — сказал он. — Нужно временно повысить налоги.

— Народ и так голодает, — возразил кто-то в третьем ряду. — Повышение налогов вызовет волнения.

— Тогда сократить расходы. Перестать раздавать зерно бесплатно. Кто выживет — выживет.

Несколько голов во втором ряду закивали. Я смотрел на них и думал, что хорошо всё-таки, что они пока только учатся, а не управляют. Я бы лично поднял восстание при таких вводных, чтобы отрубить парочку самых «умных» голов.

Наставник Фань повернулся ко мне:

— Наследный князь, что скажете?

Я прямо видел с какой готовностью Линь Цзюнь чуть развернулся в мою сторону явно ожидая моей ошибки. Позади опять тихо переговаривались «Да что он может сказать-то?», «Он хоть вопрос-то понял?».

Тц…

— Я бы направил больше средств на помощь бедным семьям, — сказал я. — Особенно там, где есть дети.

Сначала все замерли, а потом по комнате раскатился смех:

— Помощь детям! — Линь Цзюнь сложил руки с видом искреннего изумления. — Казна пуста, а мы будем тратить ещё больше. Это очень трогательно.

— Именно так, — ответил я.

— И какую прибыль это даст?

— Сейчас — никакой.

Смех в павильоне стал громче, но наставник Фань молчал и внимательно смотрел на меня.

— Тогда зачем? — Линь Цзюнь улыбался.

Я посмотрел на него, чтобы игнорировать ухмылки остальных. Они выжидающе смотрели на меня, ждали, что им сейчас скажут глупость, и заранее готовились хорошенько посмеяться.

— Например, ребёнку сейчас десять лет. Если он переживёт голод, через пять лет будет взрослым, сможет работать: обрабатывать поля, служить в армии и платить налоги.

В комнате стало тихо.

— Если ребёнку сейчас пять лет, через десять лет — то же самое, он тоже вырастет и станет работником.

— Слишком долго ждать, — бросил кто-то со второго ряда.

Я еле сдержал рыком подкатившее к горлу раздражение, но всё-таки пояснил:

— Государство существует не ради следующего месяца, а ради следующих поколений.

Меня никто не прервал, и я продолжал:

— Если сегодня погибнут эти дети, через пять лет некому будет работать. Через десять лет некому будет пополнять казну. А через пятнадцать-двадцать лет не родятся дети тех людей, которых мы потеряли сегодня.

Я провёл пальцем по столу перед собой.

— Вы смотрите на расходы одного года, но я смотрю на доходы двадцати лет.

Наставник Фань поднял бровь:

— Продолжай.

— Казна теряет зерно сейчас. Государство получает будущих земледельцев, ремесленников, воинов и матерей. Помощь голодающим семьям с детьми — это не жест доброй воли правителя. Это самое выгодное вложение средств, которое он может сделать, потому что люди — основа государства.

Несколько учеников нахмурились. Это меня немного обрадовало: нахмурились — значит, думают, а не просто молчат и ждут, пока всё закончится.

— А если помощь окажется напрасной? — произнёс сын министра финансов чуть менее уверенно, чем обычно.

— Тогда мы потеряем это зерно, но если не поможем — потеряем целое поколение. Из двух потерь я выбираю меньшую.

Комнате стало очень тихо. Линь Цзюнь прикрылся веером и сузил глаза, разглядывая меня, и я не мог понять его выражение лица.

Зато за ним я видел лицо Линь Вэя. Тот сидел как всегда с прямой спиной и смотрел прямо перед собой, но его уголки рта чуть дрогнули, и это не была презрительная или холодная усмешка.

Линь И сбоку от меня тихо произнёс:

— Я согласен с наследным князем, но хочу добавить, что есть и другие способы, которые можно применить вместе с этим…

Наставник Фань тут же с готовностью повернулся к нему:

— Мы вас слушаем, княжич…

Линь И начал излагать свои мысли, и наставник Фань, сделав какую-то пометку в свитке, повёл разговор об экономике дальше.