Красавица... Наследница… Большое состояние... Татьяна Киснемская…

Я сжала губы. Александр Карлович поднял голову, увидел Карцова на нашей веранде, потом меня. Кажется, выражение моего лица ему сразу не понравилось. Прекрасно. Потому что его лицо мне в эту минуту тоже совершенно не нравилось.

К моменту отхода поезда я успела решить, что прощаться с Александром Карловичем совершенно не хочу. И… всё-таки пришла. Разумеется, иначе было бы слишком просто.

Рязанский вокзал жил своей обычной шумной жизнью, совершенно равнодушный к тому, что для кого-то сегодня заканчивалось следствие, для кого-то – многолетняя чужая жизнь, а для кого-то… я пока даже не знала, что именно заканчивается.

Под высоким навесом пахло угольным дымом, нагретым железом, кожей дорожных чемоданов и крепким табаком. Носильщики торопливо катили тележки, кто-то выкрикивал фамилию опаздывающего пассажира, где-то плакал ребёнок, а паровоз у платформы время от времени тяжело выпускал пар, словно огромное чёрное животное, которому смертельно надоело ждать людей.

Александр Карлович стоял напротив меня и молчал. Вот уже несколько минут. Для человека, который обычно находил, что мне возразить, даже когда я ничего не говорила, это было почти подвигом.

Дорожный сюртук сидел на нём безукоризненно, шляпу Бретцель держал в руке, перчатки – тоже. Плечо давно зажило, но иногда левая рука всё ещё двигалась чуть осторожнее правой. Если не знать, куда смотреть, не заметишь. Я знала и потому заметила, как пальцы Александра Карловича стиснули край перчатки, когда Андрей Николаевич подошёл ближе и остановился рядом со мной.

Бретцель посмотрел на него. Потом на меня, потом снова на него. Если бы взглядами действительно можно было убивать, Министерству иностранных дел сегодня пришлось бы срочно искать нового чиновника по особым поручениям для канцелярии финляндского генерал-губернатора.

Карцов, разумеется, всё понял и, разумеется, улыбнулся. Не широко. Так, одним уголком рта. От чего Александр Карлович стал выглядеть ещё мрачнее.

– Ольга Алексеевна, – наконец выдохнул Бретцель, и в голосе неожиданно прозвучало что-то совсем не служебное. – Вы всё ещё сердитесь?

Я посмотрела на него. Долго. Он ждал. Наверное, действительно не понимал. Вот что было самым обидным.

Ещё вчера Александр Карлович был совершенно уверен, что провёл со мной исключительно разумный, своевременный и полезный разговор. А я едва не запустила в него сахарницей.

Началось всё вполне мирно. За день до отъезда Бретцель приехал один. Я как раз сидела в гостиной с тётушкой и беседовала о возможной учёбе. До Финляндии я ещё, правда, не дошла. До Карцова – тем более. Пока разговор шёл о Петербурге. О Высших врачебных женских курсах. О том, что этот год потерян, но следующий – нет.

Ираида Степановна уже перестала при каждой мысли о моём возможном отъезде хвататься за сердце и теперь подошла к делу с другой стороны: выясняла, сколько мне понадобится платьев, прилично ли женщине медицинских занятий носить тёмное и нельзя ли договориться, чтобы я хотя бы по воскресеньям не ходила «туда, где режут».

Я старательно объясняла, что медицина не состоит исключительно из резания людей. Феня, раскладывавшая чай, поддержала меня:

– Конечно. Ещё пиявки есть.

– Феня!

– А что? Платон Аристархович ставит.

В этот момент и вошёл Александр Карлович. Он остановился в дверях, прислушался и сразу нахмурился.

– Какие пиявки?

– Медицинские, – объяснила я.

– Почему?

– Потому что другие мне пока не попадались.

– Ольга.

– Что?

Ираида Степановна рассмеялась и пригласила его к столу. Первые минут десять всё шло хорошо. Бретцель пил чай. Феня кормила его пирогом. Тётушка рассказывала, что я наконец получила ответ из Петербурга и, хотя в этом году опоздала, намерена поступать в следующем.

Александр Карлович слушал. И чем дольше слушал, тем меньше мне нравилось выражение его лица.

– Значит, – поставил он чашку на стол, – вы всё-таки всерьёз намерены учиться медицине?

– А вы считали, что я шутила? – моргнула я.

– Нет, но обстоятельства изменились.

– Какие?

– Хотя бы возможное наследство.

Я посмотрела на тётушку, Ираида Степановна тоже слегка нахмурилась.

– Не понимаю связи.

Бретцель сложил салфетку рядом с чашкой, разгладил пальцами край и заговорил тем особенным тоном, которым обычно объяснял человеку очевидное и потому особенно раздражал:

– Если решение суда окажется благоприятным, ваше положение изменится весьма существенно. Тогда, на мой взгляд, стоит подумать не о врачебных курсах, а о том, как разумно этим положением распорядиться.

– Например? – недоумённо поинтересовалась я.

Он, кажется, ожидал, что я соглашусь. И потому продолжил спокойно:

– Съездить в Петербург. Присмотреть подходящий небольшой дом или просторную квартиру в хорошем районе. Не обязательно покупать сразу, конечно. Возможно, снять на год, пока решается наследственное дело.

– Так…

– Обновить гардероб…

– Гардероб? – Я опустила чашку, Феня замерла с чайником.

– Вам всё равно понадобятся более подходящие туалеты.

– Для чего?

– Для общества… – чуть помедлил Александр Карлович.

– Какого?

– Петербургского, Ольга. – Он смотрел на меня так, будто именно я усложняла совершенно простую вещь. – Вам двадцать четыре. Конечно, несколько поздно говорить о настоящем первом выходе в свет…

Вот здесь я почувствовала, как внутри что-то нехорошо начинает нагреваться.

– Несколько поздно?

– Я не в обидном смысле.

– Разумеется.

– Ольга Алексеевна, не цепляйтесь к словам.

– Даже не начинала.

Тётушка осторожно отодвинула от меня сахарницу. Видимо, опасалась. Очень мудро.

– Вы молоды, обеспечены, образованны, – продолжил Бретцель. – У вас ещё есть возможность войти в хороший круг, завести нужные знакомства и подумать о будущем.

– Я именно о нём и думаю.

– Медицинские курсы – не единственное будущее.

– Не единственное... но... моё…

– Пока вы не знаете, чего именно хотите. – Скулы Александра Карловича напряглись.

Я медленно поставила чашку. Вот теперь сахарница была в реальной опасности.

– Правда?

– Вы несколько месяцев назад даже не думали о медицине.

Если бы ты знал… Я прикусила язык.

– А теперь думаю.

– И только потому, что прочитали газетную заметку…

– Александр Карлович. – Тётушка мягко вмешалась, тронув пальцем край своей чашки, видимо, она ему об этом и рассказала и теперь пыталась смягчить столь вопиющий факт, – Ольга к этому относится очень серьёзно.

– Не сомневаюсь. – Но интонация говорила ровно обратное.

Я глубоко вдохнула. Не буду ругаться, тётушка рядом. Она только-только перестала вздрагивать от каждого громкого голоса.

– Хорошо. Допустим, медицина вам не нравится. Что вы предлагаете?

Это была ошибка. Бретцель сразу оживился.

– На ближайшие месяцы? Вернуться в гимназию, если Платон Аристархович считает ваше здоровье достаточно крепким.

– В гимназию? – Я смотрела на него.

– Почему нет? До решения наследственного вопроса это разумно.

– А потом?

– Потом посмотрим.

– Кто?

– Что? – Он не понял.

– Кто посмотрит?

– Мы обсудим.

– Мы? – чуть не рассмеялась я.

– Ольга Алексеевна…

– Александр Карлович, вы собираетесь выбирать мне платье, квартиру и занятие?

– Не передёргивайте.

– Пока получается именно так.

Он резко выдохнул и откинулся на спинку стула.

– Я лишь хочу, чтобы вы наконец подумали не о следующей авантюре, а о нормальной жизни.

– Медицинское образование теперь называется авантюрой?

– Для молодой женщины вашего положения – занятие по меньшей мере необычное.

– А бегать за шпионами для молодой женщины моего положения нормально?

Пальцы Бретцеля дёрнулись. Попала.