– Она начала задавать вопросы… и наверняка нарвалась на встречу с Гардингом?

– По версии Марии – да. Евгения была слишком… уверена в себе. За годы жизни в столицах и за границей она привыкла иметь дело с людьми неприятными, иногда опасными, но очень влиятельными. Вероятно, решила, что и здесь сможет поставить свои условия.

– И ошиблась.

Александр Карлович кивнул.

– Её смерть стала решением сразу нескольких проблем: она могла разоблачить Марию, могла обратиться к властям, могла начать искать настоящую дочь.

– А… Капитолина?.. – спросила тётушка, и лицо её исказилось болью.

– Умирала естественно, её трогать не было смысла.

Я медленно выдохнула. Хоть здесь наша старая версия оказалась верна. Но оставался главный вопрос.

– Тогда архив...

– Архив, – повторил Бретцель, стараясь не смотреть на меня.

– Зачем им столько лет были нужны старые дипломатические бумаги? Шифры устарели. Донесения тоже. Политическая ситуация изменилась.

Тётушка нахмурилась, Феня застыла, так и не выпустив полотенце из рук. А надворный советник вдруг переменился в лице. Исчезло привычное уже насмешливое выражение. Взгляд стал жёстким, холодным, почти официальным. Так смотрел даже не человек, ведущий расследование, так смотрел представитель власти.

– Вот именно. Шифры никого не интересовали, – тихо, после минутного размышления решил продолжить Александр Карлович. – По крайней мере, не настолько, чтобы тратить годы, деньги и человеческие жизни.

– Тогда что? – удивилась я.

– Одно письмо, – наконец произнёс он, проведя большим пальцем по краю чашки.

В комнате словно стало холоднее.

– Какое? – удивилась тётушка.

– Иван Матвеевич много лет имел одну дурную, но чрезвычайно полезную привычку, – всё-таки продолжил говорить Александр Карлович. – Покупал чужую переписку у нечистых на руку слуг, секретарей, посыльных. Людей, нуждавшихся в деньгах. Чаще всего там была ерунда: любовные письма, долги, сплетни, семейные тайны. Но иногда попадалось полезное.

– И однажды попалось слишком полезное, – покивала я.

– Да, – Бретцель наклонился чуть ближе. – Письмо, которое само по себе почти ничего не говорило неосведомлённому человеку. Но дипломат с опытом Киснемского понял сразу. – Александр Карлович снова замолчал, но наткнувшись на мой молящий взгляд, ненадолго прикрыл глаза, затем всё-таки продолжил: – Один человек, весьма близкий к высшим кругам и имеющий доступ к сведениям, которые не должны были покидать Россию, передавал информацию нашим так называемым друзьям.

– Австро-Венгрии?

– В первую очередь, но, учитывая деятельное участие знакомого вам Гардинга, скорее всего, Англия тоже получала сведения.

– То есть… свой продавал? – медленно села на край стула Феня. – За деньги?

– Возможно, не только за деньги… – пожал плечами надворный советник.

– И Иван Матвеевич, как понимаю, это письмо сохранил. Но почему не передал начальству?

– Скорее всего, он передал только зашифрованную информацию, – криво усмехнулся Александр Карлович. – Возможно, не доверял человеку, через которого должен был передавать.

Всё наконец становилось на свои места: убийство дипломата, столь скорое возвращение Капитолины с выгребенными даже из камина документами, годы, потраченные на поиски, подмена Татьяны, Евгения, которую держали вдали гастролями, и их странная уверенность, что не весь материал ушёл в Петербург.

– Получается, Иван Матвеевич умер из-за этого письма, – тихо произнесла я.

– Теперь мы считаем именно так.

– Ради одной бумажки...

– Не бумажки, – посмотрел мне прямо в глаза Бретцель, – а человека, чьё имя за ней стоит.

Получается, предатель был настолько важной персоной, что Австро-Венгрия и Англия готовы были годами держать большую сеть в губернской Рязани, оплачивать агентов, организовывать гастроли певицы, убивать и ждать возле постели умирающей старухи.

– Неужели… кто-то близкий к… императору?..

Надворный советник ничего не сказал, только хмуро посмотрел. Но ответ был достаточно ясным.

– Вот, стало быть, из-за кого полгорода чуть не перевернули, – перекрестилась Феня второй раз.

– Если бы потребовалось, – устало заметил Александр Карлович, – они бы убили весь город.

– И заселили бы шпионами.

– Если нужно – да.

Я вспомнила знакомую торговку лентами возле нашего забора, рыжего с мешком, безымянных слуг в доме Киснемских. Стало неуютно.

– Письмо нашли? – спросила я.

– Нет, – помрачнел Александр Карлович.

– Значит, оно всё ещё где-то здесь.

Феня поставила перед Бретцелем ещё чай, он машинально взял чашку, даже не заметив.

– Поэтому вы с Карцовым пропали на неделю? Сидите и перечитываете каждую бумажку.

– Каждый клочок.

– И это называется высокий чин… – покачала головой Феня.

– Иногда, Феокла, – посмотрел на кухарку поверх чашки Александр Карлович, – государственная служба состоит именно в том, чтобы двое взрослых мужчин много дней подряд читали чужие счета за кружева.

Александр Карлович допил чай, отложил салфетку и поднялся.

– Мне пора. Андрей Николаевич ждёт.

– Снова читать?

– До утра, если понадобится.

– И завтра?

– Завтра тоже.

Феня уже заворачивала ему кусок пирога в бумагу:

– Возьмите Карцову.

Бретцель посмотрел на свёрток.

– Думаете, это поможет?

– При такой тяжёлой жизни… думаю, да.

Я прыснула, даже тётушка не удержала уголки губ.

Александр Карлович спрятал пирог во внутренний карман сюртука с достоинством человека, которому доверили особо секретный документ, и ушёл. А я ещё долго сидела над остывающим чаем, слушая, как за окном капает вода с крыши, и думала о том, что дело пока не закончено. И что сделают главные фигуранты, сидящие за границей, когда Гардинг не выйдет на связь.

----

[1] Эвиденцбюро – служба информации (управление военной разведки) Австрийской империи. Являлась также службой контрразведки.

Ночью я почти не спала. Естественно, меня занимало письмо. Конечно, было интересно, что за высокородный предатель завёлся у самого трона, ради которого разработали и провели такую игру вдолгую, – всё это ворочалось в голове тяжёлыми мыслями, не желая складываться в одну картину.

Но больше всего меня мучил Гардинг. Вернее, не он сам, а те люди, которые сидели где-то далеко – в Вене, Лондоне, может быть, ещё ближе – и ждали, когда их человек выйдет на связь. А Гардинг не выйдет: ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. И что дальше?

Разведывательная сеть не любовник, которому можно не написать и надеяться, что тот обидится и отстанет. Особенно если эта сеть годами тратила деньги, людские ресурсы и время ради одного письма. Кто-то должен заметить исчезновение, кто-то – проверить, кто-то – решить, что операция провалена. А потом? Убрать следы? Убрать людей? Предупредить того самого высокородного мерзавца, что его тайна больше не тайна?

Я перевернулась на другой бок. Подушка была горячая. Простыня сбилась под коленями, из открытого окна тянуло августовской духотой и запахом прелой земли. Где-то за забором одинокая собака дважды гавкнула и замолчала. Из комнаты тётушки донёсся скрип кровати, даже Ираида Степановна, похоже, спала лучше меня.

Я закрыла глаза и тут же увидела ухмылку Гардинга и его слова о достаточно высоких покровителях. Очень самоуверенный человек. Или человек, которому есть на что рассчитывать.

К утру я уже знала: дома не усижу. Когда Феня обнаружила меня на кухне раньше обычного, кухарка даже не удивилась, только прищурилась, поставила на стол крынку молока и ткнула пальцем в лавку.

– Садитесь.

– Я не голодна.

– Вот поэтому и садитесь. Неголодные барышни потом в обмороки валятся аккурат там, где больше всего мешают.

– Я никогда…

Феня подняла бровь. Я села. На кухне было прохладнее, чем наверху. Печь ещё только разгоралась, в воздухе пахло дрожжами, мукой, свежим молоком и дымком от берёзовых щепок. На столе уже лежало тесто под полотенцем. Матрёнка во дворе звякала вёдрами и разговаривала с курицей, которая, судя по тону, снова вела себя неподобающим образом.