Через минуту я уже стояла у комнаты Евгении. На двери висел замок. Небольшой, совсем простой. Я прикрыла глаза. Вот здесь нормальному человеку следовало повернуться, уйти домой, заварить чай и признать, что полиция существует не просто так. Вместо этого я достала шпильку.

– Прекрасно, Миронова, – пробормотала себе под нос. – Сорок два года. Высшее образование. Судебная медицина. Взлом замков шпилькой. Мама бы гордилась.

Замок сопротивлялся дольше, чем хотелось. Пальцы начинали потеть, металл скользил. Я уже решила, что кино всю жизнь нагло врало, когда внутри что-то мягко щёлкнуло. Дужка подалась. Я застыла. Потом очень осторожно сняла замок. Никто не прибежал. Даже обидно.

Комната встретила меня тишиной. Здесь всё было вроде бы на месте, и всё же уже… пусто. Кровать убрана, но не до конца, столик, туалетное зеркало, чемодан у стены, духи… кажется, всё осталось таким же, как я помню.

Я вошла и прикрыла за собой дверь. Положила замок перед входом, чтобы не забыть уходя, и первым делом подошла к окну. Оно было заперто, но неплотно. На раме виднелись царапины: краска чуть повреждена, но это не о чём не говорит. Подоконник чистый, словно его протирали. Тут я опоздала, идём дельше.

Я перешла к туалетному столику. На лакированной поверхности стояла небольшая шкатулка. Вытащила кисточку, едва коснулась сажей крышки, потом осторожно сдула избыток. На тёмной пыли проступили смазанные линии. Несколько следов прикосновения. Один крупнее, другой уже. Ничего, что можно было бы кому-то предъявить. Никакой надёжной идентификации. Но поверхность явно трогали разными руками, а значит, если шкатулка окажется важной, этот факт хотя бы стоило помнить.

Вытерла кисть и перешла к письменному столу. Там лежали театральная афиша, несколько визитных карточек, дорожная записная книжка и раскрытое письмо. Я быстро пробежала глазами верхнюю строчку.

Почерк был мужской, писали по-французски. Я тихо выругалась. Этот язык я понимала постольку-поскольку и в эту минуту ненавидела не только аристократические заморочки XIX века, но и прежнюю Ирину Миронову за то, что та, будучи вполне любознательной женщиной, так и не собралась продвинуться в нём дальше поговорок и ресторанного меню.

Взяла письмо, поднесла ближе к окну, пытаясь поймать смысл из знакомых слов. «…обстоятельства… приезд… осторожность…» Ни имени, ни ясной угрозы, но тон письма мне не понравился. Кто-то предупреждал Евгению, или торопил, или просил соблюдать осторожность.

Я положила лист ровно туда же, где он лежал. Если забрать – пропажу заметят.

Чашек и кофейника, разумеется, уже не было, их забрали. Но на полированной поверхности остался слабый круг от влажного донышка, рядом – тёмная крупинка, присохшая к лаку. Я осторожно подцепила её шпилькой. То ли кофейная гуща, то ли что-то иное. Ничего определённого. Но всё равно спрятала в сложенный бумажный пакетик.

Потом подошла к камину и присела перед решёткой. Зола была перемешана: старая серо-белая, сверху более тёмная. И почти сразу увидела уголок бумаги, не полностью сгоревший. Маленький, почерневший по краям клочок зацепился между угольками и сохранил несколько букв. Кажется, …atre или …teur. Французский? Театральное? Адрес? Фамилия? Ничего нельзя было утверждать. Но бумага явно была брошена в огонь в спешке и не сгорела до конца.

Я уже потянулась за ним, когда за дверью послышались шаги. Тяжёлая мужская поступь.

У меня моментально похолодели пальцы. Первая мысль была спрятаться. Вторая – куда именно, господи? Не под кровать же.

Я выпрямилась и успела только стряхнуть с рук сажу, прежде чем дверь распахнулась.

На пороге стоял Александр Карлович Бретцель. Пожалуй, за всю мою новую жизнь я ещё ни разу так остро не ощущала, насколько полезно бывает заранее продумывать пути отхода.

В первое мгновение он не сказал ни слова, только смотрел на меня. Затем оглядел комнату, заметил пакетик в моей руке. Взглянул на камин. Бросил взгляд на вскрытый замок, который я, как последняя идиотка, не успела убрать с пола услышав шаги.

Это молчание длилось недолго, но было весьма тяжёлым.

– Великолепно, – произнёс наконец мужчина. – Я допускал, что вы будете вмешиваться. Но предположить, что вы ещё и взламываете замки, мне почему-то не пришло в голову.

– Замок был не особенно хорош… – заметила с усмешкой.

– Ах… ну конечно, это полностью вас оправдывает.

– Я этого не говорила... – возразила раздражённо.

– Допустим, – уголок его рта дрогнул.

Александр вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Теперь между нами осталось совсем небольшое расстояние, и я впервые смогла рассмотреть его так близко. Усталые тени возле глаз, тонкая вертикальная складка между бровей. Пахло от него табаком, холодным воздухом и каким-то слабым одеколоном – совсем не тем тяжёлым ароматом, которым пользовались многие здешние мужчины. А вот взгляд оставался тем же. Точнее, стал ещё хуже. Бретцель смотрел так, будто молчание само по себе было методом допроса.

Я же молчала в ответ. У меня, знаете ли, тоже был опыт общения с людьми, которые надеялись, что собеседник начнёт оправдываться просто от неловкости. Не дождётся.

– Что вы здесь ищете? – наконец поинтересовался он.

– То, что ваши люди могли пропустить.

– Мои люди? – удивился он.

– Раз уж вы здесь представляете вышестоящих полицейских из Петербурга, я решила, что можно и так выразиться.

Он на секунду склонил голову, рассматривая меня почти с научным интересом.

– Вы всегда так разговариваете? – поинтересовался он, прищуриваясь.

– Как так? – удивилась я. Что этот столичный выскочка имеет в виду?

Мужчина покачал головой и подошёл к столику, посмотрел на следы сажи и снова перевёл взгляд на меня.

– Что это? – ткнул он пальцем в следы моей деятельности.

– Попытка увидеть, не прикасался ли кто-либо к предметам, – честно ответила, внутренне усмехаясь.

Навряд ли, конечно, он мне поверит, но я всё-таки не вру. Правда, Александр не рассмеялся. Может, действительно ощущал отсутствие лжи.

– Иными словами, – уточнил мужчина, – вы не просто забавлялись с сажей на месте преступления? Интересно…

Затем Бретцель подошёл к камину, заметил обгоревший клочок бумаги, потом взглянул на бумажный пакетик у меня в руке. Слишком внимательный, чёрт бы его побрал.

– Странно, – сказал он наконец, – почему вас так заинтересовала смерть посторонней женщины, что вы даже пробрались в чужой дом.

– Это странно слышать от человека, которого прислали из Петербурга в Рязань разбираться в смерти обычной оперной певички, – усмехнулась я.

– Так вы нашли что-нибудь, достойное внимания? – спросил он.

Я помедлила. Это был самый важный вопрос с тех пор, как он вошёл. Рассказать всё – отберёт и выгонит. А если нет…

– Возможно… – ответила, напряжённо вглядываясь в его лицо, стараясь уловить реакцию.

Он слегка улыбнулся. Не дружелюбно, скорее, как человек, которому даже забавно наблюдать трепыхание бабочки в его руках.

– Прекрасно, – заявил Александр Карлович. – Тогда, боюсь, нам придётся продолжить знакомство в несколько более стеснённых обстоятельствах.

Если бы Александр Карлович объявил меня арестованной, мне было бы, пожалуй, даже… легче. В таком поступке есть, по крайней мере, ясность. Вы преступница, ваше место за решёткой, вот наручники – пройдёмте.

Но Бретцель так не поступил. Он не позвал городового, не стал надевать на меня браслеты. Даже не удерживал за локоть от попытки бежать. Напротив, галантно приоткрыл дверь, придержал её и невозмутимо закрыл на замок, что поднял с пола. Спокойно и молча шёл рядом, словно оказывал услугу, позволяя покинуть сей дом без шума и скандала.

– Сударыня, – сказал он, когда мы подошли к парадной двери, – не окажете ли вы мне честь пройти со мной?

– Куда? – нервно поинтересовалась я.

– В более подходящее для разговора место, – заявил Александр Карлович, но улыбка в его усах явно проглядывалась.