– Продолжительная болезнь иногда меняет манеру изъясняться, – отрезала я.

– Не сомневаюсь, – сухо ответил Бретцель. – Продолжайте.

– Признаков тяжёлых проблем с дыханием не было, – заметила я. – Во всяком случае, таких, которые ожидаешь увидеть при долгом удушье, при мучительном спазме лёгких или затяжной агонии. А вот внезапность, обрыв движения и общая логика… – я снова запнулась, выбирая менее подозрительное слово, – логика случая меня насторожили.

– «Логика случая», – повторил Бретцель. – Это тоже прелестно.

– Вам нужны красивые слова или вывод? – возмутилась я.

– Мне нужны основания, – хмыкнул в ответ мужчина.

– Тогда ещё одно основание: в тот дом можно было попасть слишком легко.

Руднев у двери шевельнулся.

– Объяснитесь, – вмешался в разговор пристав.

– Объясняюсь, – ответила я, не сводя глаз с Бретцеля. – Дом большой. Передняя, чёрный ход, садовая сторона, прислуга, поздние визиты, гости, суета. Ночью, особенно после приёма, попасть туда и выйти оттуда было бы легче, чем все думают. Я это поняла, когда сама туда вошла… – тут я осеклась, – когда осматривала дом.

– Когда взламывали опечатанную комнату, – любезно уточнил Александр Карлович.

– Если вам угодно именно так это называть – пожалуйста. Но факт от этого не меняется. Дом не был крепостью. И эта доступность не снимает подозрения с меня – я это отлично понимаю. Напротив. Она ставит меня в один ряд со многими другими. Но скрывать такой вывод я не могу.

Бретцель молчал. Потом надворный советник медленно прошёлся от стола к окну и обратно.

– Значит, – процедил Александр Карлович, – вы прекрасно понимаете, что ваш собственный довод расширяет круг подозреваемых, включая туда вас саму.

– Понимаю, – печально выдохнула я.

– И всё же говорите это? – удивлённо уточнил надворный советник.

– Да.

– Почему? – он был явно заинтригован.

– Потому что правда не обязана быть удобной лично для меня, – ответила с грустной улыбкой.

Эта фраза тяжело повисла в комнате. Руднев кашлянул в кулак. Бретцель остановился у стола, положил пальцы на край столешницы и некоторое время смотрел на меня так, будто впервые за всё время нашего знакомства не знал заранее, какую именно разновидность женской глупости перед собой видит.

– Вы либо удивительно честны, – произнёс он, – либо удивительно расчётливы.

– А вы всё ещё надеетесь, что одно исключает другое? – поинтересовалась, хмыкнув.

– В большинстве случаев – да, – нахмурился мужчина.

– Тогда вам со мной будет неудобно, – широко улыбнулась в ответ.

На этот раз Руднев не удержался и коротко фыркнул, отвернувшись к двери. Бретцель перевёл взгляд на пристава, потом снова на меня.

– Хорошо, – произнёс надворный советник. – Тогда я задам вопрос иначе. Вы знаете, что в городе уже поговаривают о вашей причастности не только к смерти Евгении Ивановны, но и к смерти Капитолины Петровны?

– Знаю. – Я даже кивнула для большего подтверждения.

– И что думаете? – нахмурился мужчина.

– Думаю, что город с радостью припишет мне и смерть Петра Великого, если это поможет скоротать послеобеденную скуку.

– Остроты не меняют положения вещей, – недовольно нахмурился он.

– А положение не поменяется оттого, что я стану плакать по этому поводу.

Александр Карлович вдруг устало провёл пальцами по виску. Жест был очень… человеческий. Впервые я увидела не надворного советника и посланца из Петербурга, а просто очень утомлённого мужчину, которого весь этот уездный клубок успел уже порядком обозлить.

– Дело вот в чём, – проговорил Бретцель уже без прежней сухой насмешки. – Пока слухи ходят только в пределах обычной провинциальной грязи, мне до них нет дела. Но если толпа решит, что знает убийцу лучше следствия, могут начаться осложнения.

– Какие именно?

– Любые. От публичного позора вашей тётушки до попытки какой-нибудь слишком набожной дуры плюнуть вам вслед у собора. А если дело пойдёт дальше – и хуже. – Я молчала, а он продолжил: – Я бы предпочёл на время оставить вас здесь, в участке. До тех пор, пока мы окончательно не снимем с вас подозрения.

– Нет, – отказалась я сразу.

Руднев повернул ко мне голову. Бретцель даже не шелохнулся, будто ожидал именно этого.

– Подумайте, прежде чем отказываться.

– Я уже подумала. Тётушка не вынесет такого позора. Если по городу разойдётся слух, что меня оставили в участке, для Ираиды Степановны это будет хуже любой лихорадки.

– Вашей тётушке, сударыня, едва ли станет легче, если на вас начнут показывать пальцем.

– На меня и так уже показывают, – пожала плечами.

– Здесь, по крайней мере, это прошло бы мимо вас.

– Для города закрытых дверей не бывает, Александр Карлович. Особенно если за ними сидит барышня с дурной славой и странным наследством.

Он долго смотрел на меня.

– Вы правы, – наконец признал Бретцель. – К сожалению.

Это, пожалуй, была первая настоящая уступка, которую я от него услышала.

– Тогда сделаем иначе, – продолжил надворный советник. – До вечера вы останетесь здесь. В моём кабинете. Без права выходить, разумеется. К сумеркам я получу ещё несколько показаний и тогда решу, как действовать дальше.

– То есть вы всё-таки меня задерживаете? – ошарашенно уточнила я.

– Профилактически, – невозмутимо отозвался Бретцель.

– Это слово должно меня… утешить? – нахмурилась я.

– Нет. Но, возможно, удержит от глупостей, – хмыкнул мужчина.

– А если я просто уйду? – меня это уже стало подбешивать.

– Тогда я велю Рудневу запереть вас в камеру.

– Фу, как грубо, – разочарованно покачала головой.

– Это не грубость. Это бережливость.

– По отношению к кому? – удивилась я.

– К моему времени, – хмыкнул Бретцель.

С этими словами Александр Карлович вышел, прихватив с собой Руднева. Дверь закрылась, и я осталась одна.

Если бы мне в этот момент предложили описать своё состояние, я бы не нашла, наверное, приличных к использованию слов. Только матерные.

Потому стояла посредине кабинета и… моргала. Но окружающее пространство не менялось. Помещение было всё то же: стол, шкаф, пыльный фикус. Открытое окно, в которое врывались жаркий воздух, далёкие звуки тележных колёс, уличные голоса, звон колоколов и запах разогретой земли. Всё это казалось особенно невыносимым потому, что город продолжал жить, а я была вынуждена сидеть и ждать, пока меня будут проверять и… сопоставлять.

Сначала я ходила по комнате: от окна к двери, от двери к шкафу, от шкафа к столу. Потом села… и снова встала. В какой-то момент мне всерьёз пришла в голову мысль уйти. Не бежать, к примеру, через то же окно – это было бы слишком, а просто открыть дверь, пройти мимо писаря, мимо дежурного, мимо всех этих казённых лиц и выйти на улицу, будто ничего не произошло. Но мысль эта прожила ровно столько, сколько требовалось здравому смыслу, чтобы задушить её. Побег сделал бы меня виновной в глазах надворного советника раньше, чем следствие успело бы закончить изыскания. И я осталась.

Часы на стене тикали лениво и издевательски. За окном постепенно менялся свет. Кто-то в коридоре громко засмеялся и тут же осёкся. Писарь заглянул было ко мне с чернильницей в руке, но, увидев, что в кабинете я одна, покраснел и исчез. Один раз принесли воду. Ещё раз – чай, ставший уже холодным к тому моменту, когда я заставила себя сделать хоть глоток.

Я думала о тётушке. О том, что Ираида Степановна тоже, вероятно, сидит дома у окна и вглядывается с усилием в улицу, чтобы ясно видеть, кто останавливается у калитки.

О Фене, которая наверняка уже обругала полгорода и, возможно, самого Бретцеля.

О Матрёнке, что, должно быть, плачет и крестится одновременно.

О Татьяне, которая, если ей уже донесли о моей «прогулке» в участок, вероятно, удовлетворена происходящим.

О Бретцеле… Вот о нём я думала нехотя и потому особенно… часто. Потому что надворный советник был опасен не только умом и положением. Куда хуже: Александр Карлович, кажется, начал воспринимать меня всерьёз. А это означало и слежку, и внимание, и вопросы, на которые однажды будет трудно не ответить.