– Что вы будете делать? – спросила я.

– Во-первых… – Бретцель взял со стола карандаш и, уже глядя не на меня, а куда-то внутрь собственной мысли, добавил: – Выясню, кто из окружения Татьяны свободно говорит по-английски. Во-вторых, подниму всё, что осталось от бумаг Ивана Матвеевича Киснемского. В-третьих, разберусь, кто ещё из местных мог видеть Татьяну не там и не в том виде, в каком ей полагается быть.

– И?

– И, – надворный советник резко поднял глаза, – вы с этого момента перестанете следить за кем бы то ни было. Перестанете бегать одной по переулкам. Перестанете вскрывать замки, бить графины и изображать из себя весь уголовный розыск в одной юбке. И… если ещё хоть раз… решите сыграть в героиню без предупреждения – я действительно запру вас в камере. Не из злобы. Из чистого служебного инстинкта.

– Очень трогательно.

– Не паясничайте. Я серьёзно.

– И я.

Бретцель помолчал. Потом неожиданно мягче, почти на выдохе, добавил:

– Вас могли ударить ножом в том переулке... или просто перерезать горло. И тогда ваша ценная наблюдательность кончилась бы там же, у забора.

Я не сразу нашла что ответить. Не потому, что эта забота меня растрогала. Упаси бог. Просто в голосе Александра Карловича впервые не было ни столичного высокомерия, ни сухой службы, ни мужской привычки поучать женщину. Только голая, злая правда. И от неё в груди что-то неприятно дрогнуло.

– Я знаю, – ответила тише.

– Похвально. Тогда ведите себя соответственно.

На этот раз возражать я не стала. Потому что, во-первых, он был прав. А во-вторых, мне слишком нужно было, чтобы Бретцель воспринял услышанное не как мою очередную выходку, а как рабочую нить.

Надворный советник ещё несколько секунд смотрел на меня. Потом коротко кивнул, будто сам себе.

– Ступайте домой.

– Вот так просто?

– Нет, не просто. Я попрошу Руднева навести справки о человеке, которого вы описали. И сам съезжу к Киснемским. Но вы мне больше сегодня не нужны.

– Как грубо… – Я даже скривилась.

– Практично… – хмыкнул в ответ мужчина.

Я уже повернулась к двери, когда Александр Карлович окликнул меня:

– Сударыня Васильчикова.

Я обернулась. Бретцель стоял у окна, пальцами машинально крутя мокрый колпачок от разбитого графина. Свет лёг ему на скулу, на висок, на сухую складку у рта. Взгляд – всё тот же внимательный, режущий.

– В следующий раз, – негромко выговорил надворный советник, – начинайте с главного. Без слежки, без скандала и без стеклянных жертвоприношений.

Я почувствовала, как уголок рта всё-таки дрогнул.

– Боюсь, Александр Карлович, тогда вы бы меня просто недослушали.

Он хотел что-то высказать. Видно было: уже набрал в грудь тот самый сухой ледяной воздух, с которого начинаются его лучшие колкости. Но вместо этого вдруг усмехнулся. Совсем чуть-чуть. Почти нехотя.

– Идите вон, – только и бросил Бретцель, отвернувшись.

И я, что уж там, ушла с ощущением, что впервые за всё это время действительно заставила его задуматься.

Возвращалась я долго. Часто останавливалась и присаживалась на свободных лавочках. Незапланированная пробежка по городу плохо сказалась на способности нормально дышать.

Дом встретил меня насторожённо. Сначала заскрипела калитка, потом я натолкнулась на тяжёлый взгляд городового в будке. Тот самый новый страж нашей безопасности стоял, облокотившись плечом о стенку, но при моём появлении сразу выпрямился. В постепенно приближающихся сумерках он показался мне частью этой сторожки, только живой.

– Домой, барышня? – хрипловато осведомился городовой.

– А куда же ещё? – отозвалась я.

Нижний чин хмыкнул, но без злобы. Скорее с усталым сочувствием, какое бывает у людей, приставленных сторожить ненужные места.

– Спокойно покудава, – видимо, решил отчитаться он.

– Вот и хорошо, – выдохнула, прикрыв глаза.

Только уже во дворе я поняла, как сильно устала. Ноги гудели, несмотря на частые остановки. Под ногтем саднила заноза от забора в том чёртовом переулке. На рукаве ещё темнели следы воды из разбитого графина в кабинете Бретцеля. Под шляпкой волосы были все мокрые, и мне страшно было её снимать.

Феня открыла прежде, чем я успела постучать. Кухарка стояла на пороге с кочергой в руке. Вид у неё был такой, будто женщина была готова принять на кочергу хоть убийцу, хоть надворного советника, хоть самого нечистого, если тот неожиданно явится.

– Наконец-то, – выдохнула Феня и тут же сузила глаза. – А это что у вас с рукавом?

– Вода.

– Вода сама на рукав не бросается, – ещё более недоверчиво возразила кухарка.

– В этот раз почти сама, – улыбнулась я в ответ.

Феня покачала головой, пропуская меня внутрь. В передней пахло воском, сушёной мятой, укропом и лекарственными каплями Бырдина. Как всегда… но дом после обыска всё ещё казался «больным»: хотя ящики были уже задвинуты, бумаги – сложены на столе, но в комнатах осталось это странное чувство «вывернутости» и… беспомощности.

– Ираида Степановна не спит? – негромко уточнила я, снимая перчатки и шляпку.

– Да какое там спит. Лежит с открытыми глазами, вся извелась. Доктор велел соблюдать покой, а где его взять? Вас же нет. Да ещё Матренка у печки клюёт носом, который день почти не спит по ночам. Я ей говорю: ложись, дура, – а она всё боится, что, если уснёт, так нас опять обокрадут.

– Нас не обокрали, – нравоучительно возразила я, распутывая волосы.

– Ну, обыскали. Много легче? – набычилась кухарка, аккуратно обсушивая мои волосы полотенцем.

– Нет… Не легче…

– Ольга? Это ты? – донёсся слабый голос из тётушкиной комнаты.

Я поспешила туда. Ираида Степановна лежала на высокой подушке, одетая и с платком на плечах, хотя в доме было тепло. Лицо её за эти дни стало тонким, кожа – почти прозрачной. Веки покраснели, на висках прилипли седые волоски. На столике рядом стояла рюмка с каплями, свеча, молитвенник и стакан воды, к которому Ираида Степановна, кажется, даже не притронулась.

– Душа моя. – Тётушка протянула руку, и пальцы её, сухие, горячие сразу вцепились в мои. – Где ты была так долго? Феня сказала, в участке тебя видели. Опять к нему ходила?

– Да, к Александру Карловичу, но по делу.

Тётушка поморщилась, будто имя надворного советника отозвалось болью в груди.

Я села рядом на край стула. Доска под ногой скрипнула, за окном глухо кашлянул городовой, где-то в кухне Феня задвинула заслонку с таким стуком, будто ставила точку в споре.

– Тётушка, – начала я осторожно. – Мне нужно спросить вас о Капитолине Петровне.

– Опять? – Ираида Степановна закрыла глаза. – У меня от этих расспросов, душа моя, уже сердце болит. То полиция, то завещание, то дом перерыли… Теперь ты.

– Знаю. Но это важно.

Тётушка долго молчала, только дыхание стало прерывистее, и в свече дрогнул огонёк.

– Спрашивай, – наконец вымолвила Ираида Степановна. – Только… если можно, недолго.

– Постараюсь... – улыбнулась я и осторожно сжала её пальцы. – Расскажите мне о возвращении Капитолины Петровны. О вещах, которые она привезла после смерти Ивана Матвеевича.

– Зачем? – открыла глаза тётушка.

– Потому что, кажется, кто-то ищет не деньги и не драгоценности… а бумаги.

От этого слова Ираида Степановна напряглась. Пальцы её похолодели в моей ладони.

– Бумаги, – повторила она медленно.

– Возможно, архив Ивана Матвеевича. Его служебные записи, письма. Что-нибудь из прошлого.

– Господи… – Тётушка медленно перекрестилась. – Так вот оно что.

– Вы что-то вспомнили? – наклонилась я ближе.

Ираида Степановна ответила не сразу. В комнате какое-то время стояла тишина. Даже Феня за дверью, кажется, перестала звенеть посудой.

– Когда Иван Матвеевич умер, – начала тётушка, – Капитолина Петровна приехала в Рязань из Белграда не сразу. Сначала какое-то время провела в столице и писала оттуда, что дела и слабость здоровья не позволяют отправляться в путь. Но Николай Петрович… – на имени покойного мужа голос Ираиды Степановны потеплел и стал ниже, – Николай Петрович получил от её имени на станции большой груз ящиков, привезённых из Белграда.