– Вы видели её давно.

– Именно поэтому говорю не о возрасте. – Карцов пододвинул фотографию ближе к свету. – Женщина, которую вы держите под стражей, очень похожа на Евгению. Настолько, что человек, видевший ребёнка несколько раз пятнадцать лет назад, вероятно, поверил бы. Цвет волос можно изменить. Брови – тоже. Овал лица похож. Разрез глаз. Даже привычку чуть наклонять голову кто-то старательно скопировал. – Он поднял два пальца. – Но расстояние между глазами не меняется. Высота ушной раковины не меняется. Линия роста волос может отступить, но не становится другой. И ещё… – Андрей Николаевич замолчал.

– Что? – выдохнула я.

– Настоящая Татьяна в детстве сломала левую ключицу – неудачно упала с лошади. У неё осталась заметная неровность.

Мне сразу вспомнилось Татьянино декольте – гладкое, никакой деформации.

Александр Карлович оттолкнулся от стола и прокричал в коридор:

– Дмитрий Сергеевич!

Руднев появился так быстро, будто ждал за дверью.

– Что?

– Никого к заключённой! – резко заявил Бретцель. – Вообще никого. Вызовите врача, потом женщину-надзирательницу – нужно осмотреть левое плечо.

– Зачем? – нахмурился Руднев.

– Потому что, Дмитрий Сергеевич, – повернулся к нему Карцов, – вы, похоже, держите под арестом женщину, которая последние годы называлась Татьяной Киснемской, но ею не является.

Пристав замер, потом очень медленно выдохнул:

– Вот же…

Я закончила за него мысленно гораздо более «крепкими» словами.

Конечно, я захотела остаться и послушать. Не просто захотела: я была готова прирасти к стулу, объявить себя частью мебели, спрятаться за шкафом – что угодно, лишь бы присутствовать, когда они пойдут говорить с ней... с «не-Татьяной». Одно это слово переворачивало половину наших прежних догадок. Её избегание Евгении, холодность, разговор по-английски… Всё.

– Можно я останусь? – спросила, сложив молитвенно ладошки.

– Нет, – одновременно произнесли Александр Карлович и Карцов.

– Почему? – недовольно удивилась я.

– Потому что это официальный допрос. – Бретцель уже собирал бумаги. Голос стал служебным и сухим. – Не семейное развлечение.

– Я столько месяцев…

– Именно поэтому, – резка прервал меня Александр Карлович.

– Я слышала разговор с Гардингом…

– Мы знаем, – не сдавался надворный советник.

– Она стреляла в меня…

– В меня… – поправил он.

– Целилась-то в меня… – Тут я уже не на шутку возмутилась.

Карцов наблюдал за нами с нескрываемым интересом.

– Александр Карлович, – медленно протянул Андрей Николаевич, – вы явно упустили из рассказа некоторые оттенки.

– Андрей Николаевич… – недовольно поморщился Бретцель.

– Молчу…

– Мне нужно знать… – шагнула я ближе к надворному советнику.

На миг его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Жёсткость осталась, но взгляд смягчился.

– Узнаете.

– Когда?

– Когда смогу рассказать.

– Это может значить «через месяц».

– Значит, проявите терпение. Вам полезен новый опыт.

– Вы невозможный человек, – возмутилась я.

– Спасибо, – резко выдохнул мужчина.

– Сударыня, – взял со стола шляпу Карцов, – если это вас утешит, я тоже очень хочу услышать, что она скажет.

– Вам-то как раз можно.

– В этом и преимущество чина, – широко улыбнулся он.

Я посмотрела на корзину, потом на мужчин, потом снова на корзину. Мне очень хотелось от негодования унести всё обратно, но, боюсь, Феня не поймёт подобного поведения.

– Хотя бы поешьте.

– Что? – моргнул Александр Карлович.

– Феня меня убьёт, если я принесу обратно всё нетронутым. Вы можете допрашивать шпионов сколько угодно, но с Феней потом объясняйтесь сами.

Карцов впервые рассмеялся, негромко, но совершенно искренне.

– Вот теперь я понимаю, почему вы приходите к Осиповым почти ежедневно, Бретцель.

– Андрей Николаевич… – холодно посмотрел на него Александр Карлович.

– Что?

– Не начинайте…

– Я ещё ничего не начал.

Я оставила корзину и ушла, снедаемая любопытством. Нет. Снедаемая – слишком слабое слово. Оно меня жрало, медленно и со вкусом.

Этим вечером Александр Карлович не пришёл. Не пришёл и на следующий день. Феня ворчала. Ираида Степановна делала вид, что совершенно довольна. Я каждые полчаса подходила к окну.

На второй вечер тётушка наконец не выдержала.

– Ольга, душа моя, ты сейчас протрёшь дырку в занавеске.

– Я просто смотрю на улицу.

– В сорок седьмой раз?

– Там интересный прохожий.

Ираида Степановна выглянула: у забора дремал старый пёс.

– Очень.

Только через неделю ближе к вечернему чаю у ворот остановилась знакомая пролётка. Я услышала её раньше, чем увидела, Феня тоже. Кухарка выглянула из кухни, вытерла руки о передник и торжествующе буркнула:

– Я же говорила, придёт. Пирог с грибами он раной чувствует.

– Феня… – поджала губы тётушка.

– Молчу, молчу…

Через несколько минут Александр Карлович вошёл в столовую. Выглядел плохо. Не больным и уставшим, нет. Просто под глазами пролегли тени, воротник расстёгнут сильнее обычного, на пальцах чернильные пятна. От сюртука пахло табаком, бумагой и… улицей.

Он поздоровался и сел. Феня без всяких вопросов поставила перед ним чай и кусок пирога.

– Сначала ешьте.

– Феокла…

– Ешьте.

Он послушался. Вот до чего доводит работа с иностранной разведкой: даже надворные советники начинают слушаться кухарок. Я выдержала ровно три укуса.

– Ну?

– Добрый вечер, Ольга Алексеевна, – проглотил очередной кусок Бретцель.

– Уже был.

– Хороший пирог.

– Александр Карлович…

– Не давите на раненого.

– Вы давно выздоровели.

– Это спорно.

Я положила ладонь на стол.

– Кто она?

Он перестал изображать простачка. Чашка опустилась на блюдце. Александр Карлович провёл большим пальцем по фарфоровому краю, потом поднял взгляд.

– Мария Шандаль.

– И? – Я жаждала продолжения.

– Возможно.

– Что значит «возможно»?

– То и значит. Она назвалась Марией Шандаль, но Андрей Николаевич не уверен, что это имя настоящее. Я тоже.

– А Татьяна? – Тётушка застыла с шитьём в руках.

Александр Карлович печально посмотрел на Ираиду Степановну:

– Настоящая Татьяна Анатольевна… умерла несколько лет назад.

Игла выскользнула из пальцев тётушки и едва слышно звякнула о пол. Феня замерла с ножом над пирогом. А у меня внутри всё мгновенно сжалось. Мы ведь подозревали. Эта мысль давно жила где-то на задворках сознания, слишком неприятная, чтобы произносить её вслух. Но догадываться – одно. Совсем другое – услышать, что ты оказалась права.

– Рассказывайте, – выдохнула я.

– Увы, не всё, – серьёзно посмотрел на меня Бретцель.

– Что? – удивлённо уставилась я на него.

– Не всё могу рассказать.

– Да что вы… – начала закипать я.

– Ольга... – В его голосе впервые прозвучало такое жёсткое предупреждение, что я остановилась. – Есть вещи, которые касаются не только убийства Евгении Ивановны и не только Рязани. Я расскажу то, что касается Марии, Татьяны и Киснемских.

– А остальное?

– Не спрашивайте, – отрезал надворный советник.

– Разумеется… теперь я только об этом и буду думать.

– Я предполагал… – улыбнулся он, потом отпил чай и медленно начал: – Мария родилась в Вене. Дочь певицы... Не с большой сцены, скорее салонов, частных представлений, дешёвых театров.

– То есть росла в богеме.

– В её самой грязной части. – В голосе Бретцеля не было осуждения, только сухая констатация. – Мать Марии много лет сотрудничала с австрийским Эвиденцбюро[1]. Женщина была привлекательной, умела нравиться мужчинам, знала французский и итальянский. Её использовали для знакомств с иностранцами: военными, чиновниками, дипломатами…

– Девка с детства в таком крутилась? – медленно перекрестилась Феня, уже даже не делая вид, что она тут просто по делу.