– Не заставляйте меня устраивать сцену в собственном доме.

Я подняла голову. На верхней площадке мелькнула тень. Мне показалось, что это Татьяна. Именно показалось – света было мало, человек исчез почти сразу. Через секунду сверху начала спускаться сама Евгения Ивановна. На лице её уже не осталось ни ярости, ни страха. Только лёгкая усталость и светская отстранённость, словно наверху она не спорила с кем-то вполголоса, а всего лишь проверяла, достаточно ли горячей воды принесли матери.

Увидев меня, она слегка замедлила шаг.

– Вам дурно? – спросила она.

– Скорее не по себе, – ответила, прикрыв глаза.

– От чего именно? – участливо поинтересовалась женщина.

– Оттого, что внизу веселятся, а наверху, кажется, человек умирает.

Она остановилась на предпоследней ступеньке. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Боковой свет лампы резко очертил её скулы. Теперь я видела и усталость под глазами, и ту тонкую напряжённую линию возле губ, которую в гостиной не заметил бы никто.

– Вы удивительно прямолинейны для учительницы словесности, – заметила она наконец.

– А вы, боюсь, удивительно спокойны… для дочери.

Её пальцы на перилах замерли. Между бровями появилась едва заметная складка.

– Вы меня не знаете.

– Это не мешает мне видеть…

И тут, возможно, мне следовало промолчать. Следовало. Но во мне сработало то старое, плохое качество, из-за которого в прошлой жизни я не раз портила отношения с людьми.

– …что ваша мать при смерти, а внизу вы устроили представление. И что собственной дочери вы, кажется, избегаете не меньше, чем она вас.

Евгения изменилась. Совсем немного. Но настолько быстро, что я почти физически почувствовала – задела. Но не ту тему, о которой собиралась говорить. Что-то другое.

– Не смейте, – сказала она змеиным шёпотом.

– Почему? Потому что это правда?

– Потому что вы ничего не знаете ни о моей матери, ни о моей дочери.

Последние два слова она произнесла странно. Словно они царапнули горло изнутри.

Я уже хотела ответить, но тут послышались шаги, голос тётушки, чей-то смех, и Евгения выпрямилась и прямо у меня на глазах её лицо снова стало светским.

– Возвращайтесь в гостиную, Ольга, – сказала она. – Нравоучения вам совершенно не идут.

– А вам, кажется, не очень идут некоторые поступки, – попыталась съязвить я.

На этот раз улыбка Евгении стала почти усталой.

– Возможно. Но мне многое не идёт. Я к этому давно привыкла. – И прошла мимо.

От неё пахло дорогими духами – чем-то цветочным, терпким, едва горчащим. И ещё кое-чем, чего никакие духи никогда полностью не скроют. Холодным потом и страхом.

Утро началось как обычно. Мы сидели за столом. Матрёнка разливала чай, стараясь не звякать чашками, Феня поставила перед нами тарелку оладий, от которых аппетитно пахло, а Ираида Степановна уже в который раз повторила, что после завтрака непременно сходит к Капитолине Петровне. После приёма она почти не спала: всё боялась, что шум, гости и переживания окончательно доконают больную. Я же решила, что, вероятно, пойду вместе с ней: после вчерашнего мне самой хотелось удостовериться в том, что старушке не стало хуже.

Я как раз потянулась за чашкой, когда во дворе застучали быстрые шаги. Потом в дверь заколотили – не постучали, а именно сильно ударили несколько раз подряд, так что Феня замерла с тарелкой в руках, а снаружи донёсся сорванный женский голос:

– Ираида Степановна! Матушка! Скорее! Христа ради!

Буквально через секунду после того, как Матрётка вышла в сени, в комнату влетела служанка Киснемских – та самая, что открывала нам дверь в первый визит. Платок съехал почти на затылок, щёки серые, на висках прилипли мокрые пряди. Она торопливо хватала ртом воздух после бега, и от одного её вида Феня нервно перекрестилась.

– Что случилось? – спросила тётушка, резко поднимаясь.

– Барыня… Евгения Ивановна… – служанка прижала ладонь к груди, но дыхание никак не выравнивалось, – лежат… не встают… а Марфа как увидела – так заорала…, и Татьяна Анатольевна за доктором велели посылать… а вас, матушка, уже Капитолина Петровна спрашивали, ещё с ночи…

Слова сыпались вперемешку, половину она проглатывала, другую повторяла, но главное было понятно – что-то случилось с Евгенией.

– Тётушка, я с вами, – заявила безапелляционно, поставив чашку на блюдце.

– Нет, – почти автоматически возразила она.

– Да, – твёрдо произнесла я в ответ.

Она смотрела на меня несколько секунд. Видимо, что-то увидела в лице, потому что возражение так и осталось невысказанным.

До дома Киснемских мы шли быстрее, чем следовало при моём недавнем состоянии. Ираида Степановна едва поспевала, я пару раз поскользнулась в грязи, но служанка неслась впереди, оглядываясь, задыхаясь, повторяя обрывками: «не дышит», «дверь не заперта была», «Марфа с кофием вошла», «а барышня Татьяна так и побелели», «говорят, сердечный удар».

Дом Киснемских был не похож на себя. Вчера – свечи, голоса, чай, шелест платьев. Сегодня во дворе топтались двое слуг, рыжая собака надрывалась у крыльца, с кухни доносился плач, а в передней пахло кофе, духами и чем-то сгоревшим.

Нас провели почему-то не к Капитолине Петровне, а в комнату, что, вероятно, отвели Евгении Ивановне – лучшие гостевые покои. У двери толпились женщины из прислуги: одна плакала в фартук, другая шептала молитву, третья только смотрела внутрь широко раскрытыми глазами. Татьяна стояла у окна, белая как полотно, но совершенно спокойная. В руках у неё был платок, который она сжимала так сильно, что пальцы побелели. Увидев нас, она очень ровно произнесла:

– Слава богу, вы пришли. Матери стало плохо сердцем. Бабушке пока ничего не сообщили.

– Неужели сердце?.. – Ираида Степановна будто осела.

Татьяна кивнула, а я автоматически шагнула мимо тётушки вовнутрь. Комната была большая и светлая. Чемоданы стояли распахнутыми у стены, из одного торчала кружевная ткань, рядом валялась лента. Шляпная коробка оставалась открытой, дорожный плащ был брошен на кресло, возле зеркала теснились флаконы, щётки, заколки, поверх которых валялись перчатки. Всё это говорило о том, что в комнате почти не убирали. Видимо, Евгения не любила, когда незнакомые люди заходят на её территорию. Говорят, служители Мельпомены довольно мнительны в этом отношении. Театр – тот ещё гадючник.

Ну и в центре этого хаоса, на широкой кровати, находилась Евгения Ивановна Киснемская. Явно мёртвая. Я поняла это сразу. Она лежала на спине, чуть повернув голову набок. На ней была ночная рубашка и тёмный капот, накинутый наспех, будто она либо вставала, либо только собиралась лечь. Одна рука свесилась с постели. На столике рядком стояли чашка, маленький кофейник, бокал с водой и недопитый стакан какого-то тёмного настоя. На ковре валялся платок.

Подошла ближе. Тётушка что-то говорила за спиной – кажется, просила не смотреть, звала меня, крестилась. Татьяна стояла молча. Служанки всхлипывали. Всё это было уже где-то далеко. Я же видела только лицо мёртвой женщины. Не синее и не обезображенное. Какое-то слишком спокойное для внезапной смерти от сердечного удара. Можно даже сказать, сохранившее красоту. Только вот на губах – странная сухость... Да и у углов рта – едва заметное напряжение. Кожа бледная, но всё это мало похоже на ВСС[1]. Так что я для надёжности осмотрела мочки ушей и ногти. И главное – нечто в выражении её лица, неуловимое, скребло по струнам моей души.

Я наклонилась ниже, к самым губам.

– Ольга! – в голосе тётушки прорезался настоящий испуг. – Не надо!

Но я не послушала и… ощутила запах. Слабый, почти перебитый духами, кофе и свежим воздухом из приоткрытого окна. Он был не очевидный, но всё же какой-то… неправильный.

Взглянула на чашку, потом на кофейник, потом на воду. В груди что-то неприятно сжалось. Это не естественная смерть, но что я могу доказать?