– You had enough. (*У тебя было его достаточно.)

– Then get it yourself. (*Тогда доберись до него сам.)

Последнюю фразу девушка почти выплюнула. Даже отсюда я видела, как у Татьяны дрогнула скула под серым платком.

Мужчина шагнул ближе. Сухая ладонь мелькнула в воздухе – не угрожающе, но резко, будто незнакомец отсекал лишние слова.

– Listen to me. No more mistakes. No more scenes. Find the papers. The consular archive, the cipher copies, the notebooks – all of it. We are already too late. (*Послушай меня. Больше никаких ошибок. Больше никаких сцен. Найди документы. Консульский архив, зашифрованные копии, записные книжки – всё это. Мы уже опаздываем.)

Консульский архив. Шифровальные копии. Тетради. У меня на секунду перехватило дыхание. Иван Матвеевич Киснемский… Белград… Консульство… Бумаги… Шифры…

Всё разом пронеслось в голове. Значит, не столько семейная вражда… и даже не деньги по завещанию. Тут что-то… очень грязное.

Я чуть сместилась, чтобы лучше разглядеть лицо мужчины, – и в эту самую минуту под подошвой сухо хрустнула ветка. Звук был тихий, но для меня он прозвучал как выстрел.

Татьяна резко обернулась. Я вжалась в забор так сильно, что почувствовала щекой тёплую занозистую доску и запах старой пыли. Рука сама собой рванулась к юбке, сминая ткань у колена.

И тут, как спасение, по переулку протащилась телега с бочкой. Колёса заскрипели, лошадь мотнула головой, железный обруч лязгнул о камень, и всё утонуло в этом грохоте.

Я снова постаралась разглядеть парочку. Татьяна, прищурившись, оглядывалась вокруг, но ничего не заметила. Мужчина пробормотал что-то сквозь зубы – уже не по-английски, а, кажется, по-русски. Потом развернулся и быстро пошёл прочь не прощаясь. Девушка осталась ещё на несколько секунд одна. Лицо Татьяны было белым, жёстким, злым – совсем не таким, что умилённо разглядывали кумушки на поминках.

Потом девушка дёрнула платок ниже на лоб и пошла обратно. Прямо мимо моего укрытия.

Шаги Татьяны были легки. Трава под башмаками шуршала, юбка едва касалась пыльной крапивы у забора. От неё потянуло дешёвым одеколоном, потом – едва заметно, знакомыми духами, едва-едва, почти исчезнувшими под ядрёным запахом. На мгновение мне даже показалось, что Татьяна остановится, повернёт голову и увидит меня. Но внучка Киснемских прошла мимо.

Только когда шаги стихли, я позволила себе разжать пальцы. Ладони были липкие, под ногтем саднило от занозы. Где-то под рёбрами всё ещё билось сердце – быстро и зло от ужаса.

Медленно выпрямилась. Переулок жил своей бедной жизнью. За забором ругались, из окна пахло жареным луком. Мальчишка гнал палкой тощую собаку... Мир не изменился, а у меня в голове был бардак от полученной информации.

Я опёрлась ладонью о штакетник и на секунду закрыла глаза. Всё. Теперь дело перестало быть семейной дрянью с наследством. Тут пахло государственными бумагами, а они, как я знала ещё по прошлой жизни, всегда приносят с собой не просто проблемы. Они приносят людей, что ради них готовы перевернуть чужой дом, отравить женщину и сдать любого за медяк.

Нужно было идти к Бретцелю, немедленно.

Мысль сама по себе оказалась неприятной. До ломоты в зубах неприятной. Но спорить с ней было поздно.

Я оттолкнулась от забора, стряхнула с юбки сухую пыль и пошла обратно – быстро, почти не замечая ни жары, ни вони, ни детского плача за стеной.

Теперь мне нужен был Александр Карлович. И вот это, пожалуй, было самым скверным ощущением за весь день.

До участка я добралась почти бегом. Тот в послеполуденном свете выглядел особенно уныло. Жёлтая стена потемнела, что было теперь особенно заметно, открытые окна ярко отражали солнце… и слой грязи на них прямо подсвечивался, а внутри пахло всё тем же: чернилами, пылью, старой кожей, кислым потом, мокрой тряпкой и казённой тоской.

На крыльце дремал городовой, но, увидев меня, сразу выпрямился и сделал такое лицо, будто лично охраняет не уездную канцелярию, а тайны империи.

– Мне нужен надворный советник Бретцель, – выдохнула я, держась за печень и чувствуя, как в горле бьётся сердце, а под шляпкой намокли волосы.

– По какому делу? – моргнул городовой.

– По такому, что ему не понравится, если я расскажу сначала вам.

Нижний чин поджал губы, но спорить не стал. То ли уже успел запомнить меня как стихийное бедствие без хороших манер, то ли просто не хотел брать на себя ответственность за женщину, врывающуюся в участок в таком виде.

Через минуту я уже стояла у знакомой двери. Из кабинета доносился голос Бретцеля – сухой, ровный, режущий воздух, как нож тонкую бумагу. Надворный советник, судя по тону, кого-то допрашивал… или отчитывал. Разницы, впрочем, было немного. Несчастный собеседник бормотал в ответ что-то невнятное и обречённое.

Я постучала.

– Позже, – отрезал изнутри Александр Карлович.

Я дёрнула ручку и вошла. Бретцель стоял у стола, одной рукой опираясь на бумаги, другой сжимая карандаш так, словно тот был виновен в общем падении нравов. Напротив него сидел какой-то бедный писарь, уже собравшийся превратиться в лужу. Канцелярист так обрадовался появлению посетителя, что даже выпрямился.

– Сударыня Васильчикова, – произнёс Бретцель с той ледяной вежливостью, от которой у большинства людей немеют колени. – Я не вызывал вас.

– Зато я застала вас на месте, – постаралась улыбнуться в ответ.

– Это, увы, не одно и то же.

Александр Карлович махнул писарю. Тот, с шумом отодвинув стул и едва не уронив папку, вылетел из кабинета, как мышь из-под веника. Дверь закрылась. Надворный советник остался со мной наедине и сразу, без малейшей попытки притвориться радушным, процедил:

– Ну?

– Мне нужно…

– Нет, это мне нужно, – оборвал Бретцель и выпрямился. – Мне нужно понять, почему вы, сударыня, вообразили возможным являться сюда в таком виде, как будто полиция существует исключительно для удобства ваших внезапных порывов.

– Александр Карлович…

– Нет, извольте сперва выслушать. – Надворный советник бросил карандаш, и тот со стуком прокатился по столу. – С некоторых пор вы, кажется, окончательно забыли, что вы не следователь, не полицейский агент и не авантюристка из французских книжонок. Вы – молодая барышня из порядочного дома. Учительница. И если вам взбредает в голову взламывать комнаты, а теперь ещё и шляться по городу в непотребном виде, смею думать…

Не выдержав, я шагнула к столу:

– Я следила за Татьяной…

Бретцель осёкся.

В кабинете на секунду стало тихо... даже слишком.

– Вы что сделали? – Александр Карлович медленно втянул воздух сквозь зубы.

– Следила за Татьяной Анатольевной.

– Господи, – выдохнул надворный советник и провёл ладонью по лицу так резко, что воротник чуть съехал в сторону. – Да вы… да вы понимаете вообще, что говорите?

– Прекрасно понимаю. Я её подозреваю…

– Нет, не понимаете. – Бретцель обошёл стол и встал так близко, что я почувствовала запах его табака и одеколона, въевшихся в сукно. – Вы не на прогулке, не в романе и не в театре. За такими вещами, сударыня, может последовать что угодно: скандал, нападение, шантаж, наконец, прямая опасность. Вы следовали за женщиной, которую считаете способной к преступлению? Отлично! И пошли одна? Без сопровождения? Без мысли, что вас могут увидеть?

– Увидели бы – не добралась бы уже сюда.

– Это не довод! – взъелся он.

– Это результат! – возразила я.

– Вы невыносимы… – закатил глаза Бретцель.

– А вы всё ещё не даёте мне сказать, зачем я пришла!

– Потому что я занят тем, что пытаюсь вдолбить в вашу упрямую голову хоть крошку благоразумия!

– А я пытаюсь вдолбить в вашу столичную голову, что у меня действительно есть…

– Довольно!

– …важное!

– Сударыня!

– Да вы хоть на секунду замолчите! – заорала я и… Не понимаю, как это вышло. Видимо, рука действовала отдельно от головы.