Мы замолчали. Тётушка сидела бледная, с прямой спиной, тонкие пальцы сжимали ручку чашки.

– По городу уже говорят, что Ольга погубила репутацию молодой женщины. – Голос Ираиды Степановны дрожал, но слова выходили чёткие. – Будто Татьяну Анатольевну посадили по её наговору. Будто всё это… из-за мужчины.

– Кто его крал-то? – Феня, ставившая на стол сливки, фыркнула. – Сам тут лежал. Потом сам стал приходить. И пирог сам ест, никто не заставляет.

– Феокла, – сдержанно бросила тётушка.

– А что? Правда же.

Александр Карлович перестал улыбаться. Он вытер пальцы салфеткой, сложил её рядом с тарелкой и повернулся к Ираиде Степановне.

– Я поговорю с Рудневым.

– И что он сделает? – Тётушка беспомощно развела руками, браслет тихо звякнул о край стола. – Арестует весь город?

– Иногда мне кажется, это единственный разумный выход.

– Александр Карлович.

– Простите. – Бретцель чуть склонил голову. – Но обвинение Татьяны Анатольевны никак не связано с Ольгой Алексеевной. Это можно довести до сведения тех, кто особенно усердствует.

– Чем больше вы будете опровергать, тем громче станут говорить, – устало выдохнула тётушка.

Тут она была права. Оправдание для слуха – всё равно что масло для огня, особенно если оправдывается мужчина, которого якобы отбили.

Но даже это не отбило у Александра Карловича желание приходить к нам в гости «по делу». Правда, иногда он действительно приносил новости или просил уточнить услышанный мной разговор, иногда показывал копию записи из архива. Но чаще бумаги оставались в портфеле, а надворный советник пил чай, ел Фенины ватрушки и обсуждал с Ираидой Степановной городские новости, с постоянно приходящим Бырдиным – войну и медицину, с Матрёнкой – почему та боится телеграфных столбов.

– Там по проволоке человеческий голос бегает, – шептала Матрёнка, округляя глаза. – Это же не по-христиански.

– Не голос, – терпеливо объяснял Бретцель. – Электрический сигнал.

– А кто его толкает?

– Аппарат.

– Сам?

– С помощью человека.

– А-а. – Матрёнка облегчённо кивала. – Значит, всё-таки человек виноват.

Феня над этим смеялась так, что вытирала глаза передником. Только тётушка становилась всё недовольнее. Особенно после того, как до нас дошла новая версия слуха: будто я нарочно заманила Татьяну в ловушку, чтобы избавиться от соперницы, а Александр Карлович теперь каждый вечер приезжает обсуждать скорую свадьбу.

– Вы могли бы хотя бы не являться столь часто, – не выдержала Ираида Степановна однажды, когда Бретцель в третий раз за неделю оказался у нас до заката.

– Я вчера не приезжал… – Надворный советник замер с чашкой у губ.

– Вчера вы прислали записку.

– По служебному делу.

– Вместе с коробкой мармелада.

– Феокла упомянула, что Ольга Алексеевна его любит.

Я чуть не подавилась чаем. Феня немедленно повернулась к печи и занялась совершенно чистой заслонкой.

– Я не просила вас…

– Разумеется. Вы вообще редко просите. Обычно требуете.

– Александр Карлович. – Тётушка постучала пальцем по столу, и ложечки тихо задребезжали. – Имя моей племянницы треплют на каждом углу.

– Я знаю… – поставил чашку Бретцель.

– И продолжаете приезжать.

– Дело не закончено.

– Дело можно обсуждать в участке.

– Можно.

– Но вы обсуждаете его здесь.

– Здесь чай лучше.

Феня довольно хмыкнула. Ираида Степановна прикрыла глаза.

Мне стало жалко тётушку. Совсем немного. Потому что Бретцель действительно выглядел совершенно искренним. Чай здесь был лучше.

Само дело тем временем почти не двигалось. Гардинг молчал. Не просто отказывался отвечать – наслаждался этим. По словам надворного советника, во время допросов тот сидел, откинувшись на спинку стула, разглядывал потолок и иногда поправлял Рудневу произношение английских слов. На вопросы Александра Карловича кривил губы, будто выслушивал неудачный анекдот, и то и дело поминал высоких покровителей.

К силе Александр Карлович не прибегал, даже когда Руднев после очередного бесплодного допроса со всего размаха захлопнул папку и предложил оставить Гардинга «на час с людьми попроще». Бретцель отказал.

Татьяна же не делала даже этого. Она будто ушла куда-то внутрь себя и закрыла дверь. На вопросы не отвечала, к еде почти не притрагивалась, не жаловалась, не плакала, не просила свиданий. Сидела у окна в комнате, где её временно содержали под женским надзором, и часами смотрела на кусок двора за решёткой.

Её состояние тревожило даже тюремного врача. Тот сообщил, что физически молодая женщина здорова, но истощена, плохо спит и может «впасть в нервную горячку», если давление продолжится.

В один из августовских вечеров Александр Карлович заговорил об этом за чаем. За окном моросил редкий тёплый дождь. Капли шуршали по листьям и тихо постукивали по жестяному отливу. В комнате пахло мокрой землёй, чёрным чаем и пирогом с вишнями. Феня поставила блюдо на стол и осталась у буфета – якобы разбирать ложки, но на деле слушать.

Бретцель сидел напротив меня. Раненой рукой уже двигал почти свободно, хотя иногда плечо всё ещё тянуло. В такие минуты пальцы незаметно сжимали край жилета.

– Гардинга придётся отправлять в Петербург, – произнёс Александр Карлович, разламывая кусок пирога вилкой. – Здесь держать его дальше бессмысленно.

– А Татьяну? – Ираида Степановна замерла, не донеся чашку до губ.

– Пока не хочу.

– Почему? – Тётушка осторожно поставила фарфор на блюдце.

– В таком состоянии дорогу она может не перенести. Или перенесёт физически, но мы окончательно потеряем возможность получить показания.

– Вы беспокоитесь о ней, – заметила я.

– Она свидетельница и обвиняемая, – поднял глаза Бретцель.

Но я видела, как напряглась складка между его бровями. Он действительно беспокоился. Может, и не как мужчина о женщине, что бы там ни болтал город, а как человек, который ежедневно смотрит на разрушение чужого разума и понимает: если не успеть, важные слова так и останутся внутри.

– Значит, нужен кто-то, кому барышня доверяет и сможет открыться, – заметила тётушка.

– Именно.

– Евгения Ивановна мертва. – Я отодвинула чашку. – Капитолина Петровна тоже. Дарье она не доверяет. Театральные знакомые могут быть связаны с Гардингом. Кто остаётся?

Александр Карлович промолчал. За окном дождь стал сильнее. По стеклу побежали косые струйки, в печной трубе глухо завыл ветер.

– Я написал начальству, – наконец произнёс Бретцель. – Просил содействия. Не только по Гардингу, по Татьяне тоже.

– И? – Я наклонилась ближе.

– Ответ пришёл сегодня.

Он достал из внутреннего кармана сложенную бумагу, но разворачивать не стал – просто положил рядом с тарелкой и прижал двумя пальцами.

– В Рязань направляют человека из Министерства иностранных дел. Очень высокий чин. Иван Матвеевич Киснемский когда-то служил с ним и считал своим другом. Имя вам, скорее всего, ничего не скажет, но есть ещё одно обстоятельство.

Дождь стучал по окну. В комнате пахло вишней, горячим тестом и чем-то новым – едва уловимой тревогой, от которой похолодело между лопаток.

Александр Карлович убрал руку с письма.

– По старым слухам, этот человек был любовником Евгении Ивановны. Он прибудет в Рязань через два дня.

От приезда столичного чиновника мы ждали многого: я – ясности, Александр Карлович, судя по его лицу всякий раз, когда речь заходила о Татьяне, – хоть какого-нибудь сдвига. Ираида Степановна, разумеется, надеялась, что важный человек из Петербурга одним своим появлением каким-то чудом приведёт всё в порядок: несчастную девушку успокоит, убийц разоблачит, семейную честь восстановит, а заодно, видимо, заставит соседок перестать судачить.

Феня была настроена куда практичнее:

– Высокий чин, говорите? – Кухарка нахмурилась, вытаскивая из печи пирог. Горячий яблочный запах сразу поплыл по кухне, смешиваясь с корицей и дымом. – Ну так его сначала кормить надо. Голодный чиновник какую правду найдёт? Одну злобу.