– Ничего вы не должны замечать.

– …что психологически конструкция любопытная.

– Андрей Николаевич! – уставился на него Александр Карлович.

– Бретцель.

– Нет.

– Я ещё ничего не предложил.

– У вас лицо предлагает.

Я посмотрела на Карцова внимательнее. Вот теперь стало неуютно уже мне. В глазах высокого чиновника больше не было ни веселья, ни снисходительного интереса к странной провинциальной барышне. Там работала мысль. Быстро, холодно, профессионально.

– Суть ведь не в каторге, – негромко произнёс Андрей Николаевич, не сводя с меня взгляда. – И даже не в… языке.

– Спасибо, – процедил Александр.

– Суть в том, чтобы убедить Гардинга: его ценность исчезла. Мария выбрала сторону первой и уже получила выгоду. Более того, следствие якобы располагает предметом, ради которого всё затевалось.

– Да, – кивнула я.

– Тогда его молчание перестаёт быть оружием.

– Именно.

– А если он считает Марию способной солгать нам…

– Тем сильнее захочет узнать, что именно она рассказала.

Карцов медленно растянул губы в улыбке, но веселья в ней не было ни капли. Скорее удовлетворение человека, который наконец заметил недостающую деталь и теперь прикидывал, не она ли откроет замок, к которому до сих пор не удавалось подобрать ключ.

– Нет. – Александр Карлович посмотрел сначала на него, потом на меня.

– Вы уже это говорили, – напомнила я.

– И повторю.

– Александр Карлович, я предлагаю лишь напугать человека, что пытался убить меня.

– Следствие не превращается в ярмарочный балаган только потому, что обвиняемый вам неприятен.

– А вам он приятен?

– Это не имеет значения!

– Вот поэтому он уже столько времени над вами смеётся.

– Ольга Алексеевна… – Лицо Бретцеля потемнело.

– Что?

– Домой.

– Что «домой»? – моргнула я.

– Вы принесли обед. Спасибо. Мы поели. Теперь идите домой.

– Но мы не закончили…

– Именно поэтому.

– Я распоряжусь, чтобы вас проводили. – Карцов протянул мне пустую корзину.

– Андрей Николаевич, вы тоже?

– Сударыня, – он склонился чуть ближе, и в его глазах опять мелькнул тот странный, слишком внимательный интерес, – иногда женщине полезно вовремя покинуть кабинет, чтобы мужчины получили возможность совершенно самостоятельно… обдумать… свои мысли.

Я открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Бретцеля: тот уже стоял у двери и держал её открытой.

– Предатели.

– Домой, Ольга Алексеевна.

– Не забудьте про Кутайсова.

– Вон.

– И вологодский выговор.

– Ольга!

Я вышла в коридор. Дверь за спиной захлопнулась. Не сильно, но решительно. Писарь за соседним столом поднял голову, посмотрел на меня, на корзину, потом на закрытую дверь.

– Что? – нахмурилась я.

– Ничего-с. – Он немедленно уткнулся в бумаги.

Я сделала три шага к выходу и остановилась. Из кабинета уже доносились приглушённые голоса. Сперва Александра Карловича – резкий, возмущённый. Потом Карцова – спокойный, потом снова Бретцеля. Я не разобрала ни слова, только тон: они спорили. Я посмотрела на дверь, потом на корзину и улыбнулась. Ну да, конечно, совершенно самостоятельно придут к… моей мысли.

Вечером Александр Карлович, естественно, не пришёл. Это само по себе ещё ничего не значило. Я даже могла объяснить это себе разумно: человек занят. В участке сидит Гардинг, в соседней комнате – Мария Шандаль, на столе лежит половина дипломатической переписки Европы, а Андрей Николаевич Карцов, судя по его лицу, всерьёз заинтересовался моей идеей припугнуть английского шпиона вечной сибирской каторгой и вырванным языком. Работы полно – не до пирогов. Всё совершенно понятно, поэтому я ни разу не подошла к окну. Ну… почти.

– Ольга, душа моя, – раздался голос тётушки, – если ты ещё раз отодвинешь занавеску, она оторвётся.

Я обернулась. Ираида Степановна сидела у лампы и штопала кружевную салфетку. Очки съехали на самый кончик носа, нитка блестела между пальцами, а выражение лица было таким невинным, что сразу становилось ясно: следит за мной уже давно. И хотя наследство, оставленное покойной Капитолиной Петровной, было по нынешним меркам немаленьким, в нашем образе жизни почти ничего не изменилось. Привычка экономить почти во всём стала тётушкиной второй натурой.

– Я проверяю погоду.

– В шестой раз?

– Она переменчивая.

Тётушка подняла глаза поверх очков, и я сдалась и отошла от окна. Феня в этот момент внесла чайник и только фыркнула. От кухни тянуло ещё тёплым тестом, яблоками и корицей. На столе лежала маленькая тарелка с ватрушками – совершенно нормальное количество для двух женщин. Не то что раньше.

Я посмотрела на лишнее свободное место за столом и разозлилась уже на себя. Ну не пришёл и не пришёл. Какая мне разница? «Большая», – шепнула какая-то совершенно ненужная часть сознания, и я затолкала её поглубже.

– Завтра схожу в участок, – как можно небрежнее бросила я и потянулась за ватрушкой.

– Нет. – Ираида Степановна уронила нитку на колени.

– Что? – Моя рука зависла над блюдом.

– Завтра ты никуда не пойдёшь.

Тётушка сняла очки и аккуратно положила их рядом со шкатулкой для ниток. Вот это было уже серьёзно. Когда она снимала очки перед разговором, значит, собиралась стоять до последнего.

– Мне нужно узнать новости.

– Если будут новости, Александр Карлович сам сообщит.

– Он может быть занят.

– Тем более нечего ему мешать.

– Вам Александр Карлович что-то сказал? – прищурилась я.

Это выглядело очень подозрительно... да и тётушка чуть заметно дёрнула подбородком.

– Ничего он мне не говорил, – произнесла она слишком быстро.

– Он пожаловался? – ахнула я.

– Взрослый мужчина не жалуется старой женщине на её племянницу.

Феня, разливавшая чай, издала странный звук: то ли подавилась воздухом, то ли очень вовремя вспомнила что-то смешное.

– Феня? – повернулась я.

– Чай горячий.

– Вы даже не пьёте.

– От чайника пар.

– То есть Александр Карлович всё-таки был здесь? – Я снова посмотрела на тётушку.

– Нет.

– Присылал записку?

– Возможно… – Ираида Степановна поправила манжету.

– Ага!

– Не «ага», а сядь нормально.

– Что он написал? – Я села, но изнутри уже распирало.

– Это не твоё дело.

– Если обо мне – моё.

– Именно поэтому и не твоё.

– Тётушка!

Она со всего размаха хлопнула ладонью по столу. Не сильно, но ложечки подпрыгнули и дружно звякнули о блюдца. Я замолчала. Ираида Степановна сама, кажется, испугалась этого жеста. Провела рукой по груди, выдохнула, затем уже тише продолжила:

– Ольга, душа моя, я тебя прошу... Не ходи ни завтра в участок, ни послезавтра, не бегай туда каждый день. Ты и так… – Голос её дрогнул, пальцы стиснули край салфетки. – Ты и так чуть не погибла. Потом Александр Карлович лежал здесь простреленный. Потом эти люди, полиция, сплетни… Я каждое утро просыпаюсь и сперва проверяю: ты в доме или уже куда-то убежала.

У меня сразу весь запал погас. Вот так всегда: можно спорить с Бретцелем, можно спорить с Рудневым. Даже с Бырдиным – если приготовиться. Но с тётушкиным дрожащим голосом спорить невозможно.

– Хорошо. – Я протянула руку и накрыла её пальцы, они оказались холодными.

– Хорошо? – Ираида Степановна вскинула глаза.

– Не пойду.

– Правда? – Она явно ожидала борьбы и теперь даже не сразу поверила.

– Правда.

– И Феню не пошлёшь?

– А при чём тут Феня? – Я медленно повернула голову, кухарка немедленно уставилась в чайник.

– При том, что я тебя знаю.

– Я могла всего лишь передать с ней пироги…

– Нет.

– Но мужчины же едят.

– В городе есть трактиры.

– Ихний трактирный пирог с моим сравнивать?! – возмущённо вскинулась кухарка.

– Феня! – Ираида Степановна повернула к ней голову.