– Кто стрелял?

– Татьяна, – коротко бросил Руднев.

Бырдин замер на секунду, бакенбарды у него дёрнулись.

– Куда?

– В плечо. Навылет. – Я приподняла край окровавленного платка. – Кровь уже почти не идёт. Пульс слабый, но ровный.

– Вы уже всё за меня решили? – Доктор бросил на меня резкий взгляд.

– Только то, что он пока жив.

– Очень любезно с вашей стороны.

Платон Аристархович осмотрел рану прямо при свете фонаря, прощупал плечо, заставил Александра Карловича – тот ненадолго пришёл в себя – пошевелить пальцами.

– Кость, похоже, цела, – проворчал Бырдин. – Пуля прошла сквозь мягкие ткани. Повезло вашему столичному мучителю.

– Куда его? – Руднев вытер рукавом копоть со лба.

– К Осиповым. – Доктор задумался лишь на секунду.

– Почему к нам? – Я в изумлении подняла голову. – А не в больницу?

– Потому что ближе – раз. Потому что тише – два. Потому что он сам наверняка не захочет, чтобы весь город судачил о его ранении – три. Ну и потому, что вы всё равно от него не отойдёте и будете мешать мне в любом другом месте.

– Я не… – начала я, краснея до корней волос.

Бырдин выразительно посмотрел на мои окровавленные руки.

– Конечно. Совершенно равнодушны.

Руднев кашлянул. Александр Карлович не открывая глаз прохрипел:

– В участок.

– В участок я вас потом сам отправлю, – огрызнулся Бырдин. – Когда сможете сидеть и портить людям жизнь собственными силами. А сейчас – к Осиповым.

Так Александр Карлович Бретцель оказался в кабинете покойного Николая Петровича.

Феня, увидев кровь, сперва перекрестилась. Потом велела Матрёнке греть воду, Рудневу – не топтать чистый пол, городовым – ждать на улице, а мне – убрать волосы и вымыть руки.

– И не стойте столбом, барышня. Раз уж в дом мужика с дырой привезли, надо зашивать.

– И шить вы будете? – скривился Бырдин, раскладывая инструменты.

– Если вы будете долго думать – и я сошью. Рубахи штопать умею.

Платон Аристархович только застонал.

Пулю искать не пришлось – рана была сквозной. Бырдин промыл её, вычистил обрывки ткани, ещё раз проверил кость и наложил тугую повязку. Александр Карлович перенёс всё почти молча, только пальцы здоровой руки сжимали край простыни так, что побелели костяшки, а на висках выступил пот.

– На два пальца ниже – задело бы лёгкое, – мрачно проговорил доктор, затягивая бинт. – Выше – раздробило бы ключицу. А так отделались мясом, кровью и временной утратой самомнения.

– Последнее… не подтверждено… – с трудом разлепил глаза Бретцель.

– Увы, – Феня расправила одеяло и с силой подоткнула край под матрас. – Значит, не всё вылечили.

Он попытался усмехнуться, но губы только дёрнулись.

А ночью начался жар.

Температуру мерили огромным тридцатисантиметровым градусником – минут двадцать пришлось держать его под мышкой, чтобы получить точные цифры. Пришедший утром доктор с гордостью вытащил из чемоданчика уменьшенную копию градусника, всего пятнадцать сантиметров в длину, и назвал новинку прибором Албатта. Ещё Бырдин велел следить за дыханием, менять компресс, поить водой маленькими глотками и сразу звать его, если начнётся кровотечение.

Феня устроилась в соседней комнате. Тётушка молилась перед образами. Матрёнка без конца таскала то воду, то свечи, то совершенно ненужные полотенца, лишь бы не сидеть без дела.

А я оставалась у постели. Ближе к рассвету Александр Карлович пришёл в себя окончательно. Открыл глаза, медленно оглядел потолок, шкаф, занавески. Потом перевёл взгляд на меня.

– Где я?

– У нас.

– Почему?

– Потому что Бырдин решил, что здесь ближе и чище.

– А вы?

– А я решила, что спорить с доктором выше моих сил.

Я смочила ткань в тазу: вода была прохладной, приятно холодила пальцы. За окном занималось серое утро, пахло росой и нагретой за ночь землёй.

– Как вы там оказались? – спросила я, прикладывая компресс к его лбу. – И не говорите опять «потом». Потом наступило.

– Руднев прислал телеграмму. – Александр Карлович поморщился от холода.

– В Петербург? – замерла я.

– Да. Сообщил, что возле вашего дома замечены неизвестные. Люди меняются, наблюдают за окнами, за входящими, за прислугой.

– И… что вы сделали?

– Ответил Рудневу. Велел пустить слух, будто из дома Осиповых вывезли особо важные документы и всё уже отправлено в Петербург.

– Чтобы они ринулись за вами.

– Именно.

Он говорил медленно, с паузами. Голос осип, губы пересохли. Я поднесла стакан. Александр Карлович сделал несколько глотков, здоровой рукой придерживая моё запястье. Пальцы были горячими.

– Я полагал, – продолжил Бретцель, откинувшись на подушку, – что людям, ищущим архив, больше незачем преследовать вас. Раз документы вывезены, следовало переключиться на столицу. Выйти на меня, попробовать узнать, что именно попало в руки властей.

– Логично.

– Да. Потому следующая телеграмма мне не понравилась.

– Что… слежка не прекратилась...

– Усилилась. – На скулах у него проступили жёсткие тени. – Возле дома стали появляться новые люди. Потом Руднев сообщил о визите Татьяны. О ссоре, требованиях вернуть бумаги и угрозе судом.

– Вы волновались? – Я поправила компресс, и пальцы вдруг сделались неловкими.

Он посмотрел на меня из-под полуопущенных век.

– Я понял, что мы неверно оценили цель.

– То есть?

– Если шифры ушли в Петербург, а слежка за вами не прекращается, значит, либо они не поверили слуху, либо искали не весь архив, а что-то конкретное. Отдельный документ. Ключ. Таблицу. Записку. Возможно, вещь, о существовании которой мы пока даже не знаем.

– И они решили, что эта вещь осталась у нас.

– Или что вы знаете, где она.

В комнате стало слишком тихо. Только вода капнула с ткани обратно в таз. Одна капля. Вторая.

– Вы поэтому вернулись?

– Да.

– Когда?

– За день до похищения.

– Вы были в Рязани целые сутки? – Я резко подняла голову.

– Почти.

– И не пришли?

– Я занимался делом. – Александр Карлович чуть приподнял бровь.

– Разумеется.

– Не начинайте.

– Даже не думала.

– Лжёте.

Я выжала ткань сильнее, чем требовалось, и вода тонкой струйкой потекла между пальцев.

– И что вы всё-таки делали?

– Встретился с Рудневым, проверил его донесения, потребовал усилить наблюдение за Татьяной.

– Так за ней следили?

– Недостаточно. – Он скривился, когда я осторожно поправила край повязки. – В доме распродажа: покупатели, оценщики, слуги, грузчики, посредники. Люди входят и выходят десятками. У пристава не хватает людей, чтобы приставить человека к каждому лакею и к каждой старухе, торгующейся за кресло.

– А Гардинг вошёл под видом одного из них?

– Скорее всего.

– Или давно находился в доме.

– Возможно… – Александр Карлович прикрыл глаза. Я уже потянулась коснуться его щеки, но он тут же выдохнул: – Не бейте. Не сплю.

– Запомнили. – Я вспыхнула.

– Такое трудно забыть.

– И как вы узнали о похищении?

– Мне сообщили, что вас видели входящей в дом Киснемских. – У него под веками что-то дрогнуло.

– Кто? – Я замерла с тканью в руке.

– Человек Руднева. Он следил за домом с противоположной стороны улицы.

– И вы, конечно… возмутились…

– Я поехал туда, – продолжил он. – Сразу.

– Чтобы меня… арестовать?

– Чтобы вытащить вас из дома раньше, чем вы наделаете глупостей.

– Я ничего не разрушила.

– Только потому, что не успели.

– И вошли через главный вход?

– Нет. – Уголок рта дёрнулся. – Через главный вход за мной потянулось бы полгорода. После всех слухов ваше присутствие в доме Татьяны, а следом ещё и мой визит – кумушкам хватило бы пищи до самого Рождества.

– Как предусмотрительно…

– Потому я велел извозчику остановиться за углом и пошёл к чёрному ходу. – Он замолчал, дыхание стало глубже, пальцы сжали простыню. – У боковых ворот я нашёл закрытую пролётку, – наконец проговорил Бретцель. – Один человек придерживал дверцу. Второй выносил женщину.