– Неизлечимое, боюсь.

– Оно и видно. Берегитесь, сударыня. Любопытство чаще всего губит кошек, но барышни тоже попадаются.

Я хотела ответить, но тётушка вдруг положила ладонь мне на запястье. Тёплую, чуть дрожащую, и я промолчала.

В тот вечер долго сидела у окна. Город жил, телеги ехали, где-то смеялись дети. У будки городовой зевнул так широко, что я заметила это даже в сумерках. Всё будто стало проще: бумаги ушли, Бретцель уехал, тётушка поправляется… Но мне почему-то было тревожно.

Ещё через неделю Ираида Степановна впервые вышла гулять. Это было почти государственное событие. Феня вытащила из шкафа лучшее тётушкино летнее платье, выгладила воротник, проворчала над каждой складкой, несколько раз по-новому набрасывала на плечи шаль и наконец заявила, что Ираида Степановна выглядит «как живая», за что едва не получила от тётушки по лбу.

– Очень утешительно, Феня… – почти прорычала Ираида Степановна.

– Так я ж с радости, матушка. Живая – это нынче высшая похвала.

Мы вышли ближе к вечеру, когда жара начала спадать. Я держала тётушку под руку. Ираида Степановна ступала медленно, осторожно, но спину держала прямо. В этом было что-то до боли трогательное: слабая женщина, которая всё равно не желает, чтобы город видел её сломленной.

Воздух пах нагретой пылью, липой, свежим хлебом из лавок и рекой, ведь Лыбедь (*река) была близко. На улице уже гуляли: дамы под зонтиками, чиновники, мальчишки, собаки, служанки с корзинами. Кто-то кланялся тётушке, кто-то слишком пристально смотрел на меня. Но теперь взгляды были… не добрее – нет… мягче. Просто город устал от одной и той же байки и начал искать новое развлечение.

– Видишь? – шепнула тётушка, чуть сильнее опираясь на мою руку. – Всё проходит.

– Не всё…

– Но многое…

Мы прошли до угла, потом свернули к более широкой улице. У лавки с тканями стояли две дамы и обсуждали что-то так горячо, что обе одновременно обмахивались платочками. Когда мы приблизились, разговор оборвался. Потом одна дама, толстенькая, с розовым лицом, вдруг поклонилась тётушке почти ласково:

– Ираида Степановна, как отрадно видеть вас на ногах.

– Благодарю, – вымолвила тётушка и ответила поклоном так ровно, будто всю неделю и не лежала с каплями у изголовья.

Дама покосилась на меня, но промолчала. Это уже был успех.

Мы пошли дальше. Тётушка постепенно оживлялась. Рассказывала, кто в каком доме жил раньше, где до пожара стояла лавка, у кого дочь вышла замуж без приданого, но счастливо, а у кого – с приданым и скверно. Я слушала и думала: вот она, настоящая жизнь города. Не громкие убийства, не архивы, не шифры. А чужие свадьбы, болезни, долги, пироги, обиды десятилетней давности. Эта мелочь сплачивает людей крепче, чем любая тайна.

Возвращались мы медленно. У самого дома тётушка задержалась у калитки и посмотрела на будку.

– Когда её уберут, как думаешь?

– Когда Бретцель вернётся и решит, что мы больше никому не интересны.

– То есть нескоро.

– Вероятно.

– Ну что ж… – тихо вздохнула Ираида Степановна. – Пусть стоит. Раз уж нам выпало жить с казённой постройкой у ворот.

Я засмеялась. Впервые за много дней – по-настоящему. Тётушка тоже улыбнулась, и на несколько секунд июльский вечер стал почти милостивым.

Милость закончилась на следующее утро, когда Феня принесла с рынка новые слухи.

– Ну, слушайте, – объявила кухарка, едва переступив порог кухни. Корзина бухнулась на лавку, сверху свалился огурец и покатился к столу. Матрёнка ахнула и кинулась ловить. – У Киснемских имущество распродают.

– Как распродают? – подняла глаза от шитья тётушка.

– А вот так – прямо. Вчера у них был оценщик, сегодня с утра какие-то люди мебель смотрели. Говорят, ковры, посуду, часть книг, экипаж, даже зеркала. Всё, что не приколочено. А что приколочено – то, поди, тоже отдерут, если цена хорошая.

– Дом в трауре, а она уже продаёт? – нахмурилась Ираида Степановна.

– Так, может, деньги нужны, – осторожно заметила я.

Феня фыркнула, вытирая руки о передник.

– Деньги ей нужны, ага. С таким наследством-то. Нет, барышня, тут другое болтают.

– Что именно? – делано безразлично поинтересовалась я.

Кухарка наклонилась ближе. От неё пахло рынком: зеленью, рыбой, пылью, сырым мясом и жареным тестом.

– Говорят, столичный чиновник-то, тот самый, надворный, будто руки Татьяны Анатольевны просил.

– Господи! – У Матрёнки ложка выпала из рук и звякнула о пол.

– Что? – моргнула я.

– Ага, – удовлетворённо кивнула Феня, явно довольная произведённым эффектом. – Вот и я так сказала. Мол: «Не может быть!». А мне в рыбном ряду: «Да как же, Феокла, все знают. Он к ним ездил, она на нём на похоронах висела, после поминок сидел рядом, потом в столицу отбыл – значится, место готовить». Потому она всё и продаёт. В Петербург, мол, перебирается. Или в Москву. Куда эти важные господа своих жён возят.

Я медленно поставила чашку. Фарфор тихо стукнул о блюдце. Звук вышел слишком резким.

– Бретцель не мог сделать ей предложения.

– Ты откуда знаешь? – чуть удивлённо посмотрела на меня тётушка.

– Потому что… – и я осеклась. Очень умно, Ольга… продолжай. Объясни тётушке, что Александр Карлович скорее женится на архивной папке, чем на женщине, которую подозревает. – Потому что это нелепо…

– Нелепость, барышня, слухам не помеха, – прищурилась Феня. – Это им иногда даже на пользу.

Тётушка сидела задумчивая. Игла застыла между пальцами, нитка дрогнула в воздухе.

– Если Татьяна Анатольевна и впрямь уезжает… Что ж... Дома ей тяжело, наверное... Столько смертей… Столько разговоров…

– И столько бумаг, которые пропали из-под носа, – пробормотала я.

– Что?

– Ничего.

Но меня эта новость зацепила сильнее, чем я хотела показать. Продажа имущества могла быть простой хозяйственной мерой. Большой дом, слуги, расходы, тягостные воспоминания. Молодая наследница хочет уехать из Рязани, где даже стены пахнут похоронами и следствием. Понятно. Слишком понятно.

А если в доме всё ещё что-то искали? Если под видом распродажи можно перевернуть каждую комнату, открыть каждый шкаф, вынуть каждую полку, вытряхнуть каждый ящик? И никто не удивится. Наоборот: люди ещё придут, посмотрят, потрогают, поторгуются. Прекрасный способ обыскать собственный дом так, чтобы весь город решил: хозяйка просто избавляется от прошлого.

К полудню пришла записка, принёс её мальчишка из дома Киснемских. Вежливый такой, отмытый до блеска, в чистой курточке. Передал конверт тётушке и поклонился.

Бумага была хорошая, почерк – ровный, красивый, женский. Татьяна Анатольевна писала Ираиде Степановне, что, приступая к разбору вещей покойной бабушки, почла бы справедливым предложить старой родственнице выбрать себе что-нибудь на память о Капитолине Петровне. Несколько книг, вещей… может, портрет… или фарфор – всё, что будет дорого сердцу.

Тётушка прочла записку дважды. Потом сложила. Потом снова развернула.

Я видела, как на лице Ираиды Степановны борются гордость, обида, память и то самое слабое место, на которое Татьяна уже однажды надавила: уважение к старому родству.

– Не ходите, – тихо попросила я.

– Почему? – вздрогнула тётушка.

– Потому что это может быть не просто любезность…

– Ольга, ну что за манера подозревать во всех только плохое.

– Очень полезная манера…

– Капитолина Петровна была моей золовкой. Мы с ней… мы ведь не чужие. Если Татьяна предлагает взять что-то на память, отказать будет некрасиво.

– После всего, что она вам наговорила после завещания?

Ираида Степановна опустила глаза, и на щеке у тётушки дрогнула тонкая жилка.

– Люди в горе бывают жестоки.

– А люди с расчётом – ещё чаще.

– Ты не пойдёшь со мной, – вдруг твёрдо вымолвила тётушка и положила записку на стол. – Не надо. Вы с ней, как кремень и огниво. Искры летят, а от подобного дом может загореться.