– И что сделал? – Я открыла глаза.

– По его словам, впервые за много лет ему хотелось задушить агента собственными руками. – Карцов криво усмехнулся. – Он очень гордится своими «точными операциями». А тут марионетка, которую он сам выучил стрелять, вскрывать замки и лгать, внезапно решила, что имеет собственные интересы.

– Бедняжка Гардинг.

– Я выразился примерно так же.

– Значит, после смерти Евгении весь план с похищением рухнул.

– Полностью. Оставалось ждать смерти Капитолины Петровны, а потом спокойно разобрать дом.

– По кирпичику.

– Если понадобится – да.

– И тут появляюсь… я… – Горькая улыбка перекосила моё лицо.

– Именно… – серьёзно посмотрел на меня Карцов.

– Потрясающе… – Я встала и прошлась по комнате. Ковёр приглушал шаги. За дверью кто-то кашлянул, в коридоре шелестели бумаги.

– То есть если бы я не полезла в смерть Евгении…

– Мария получила бы наследство… дом распродали бы…Вероятно, Гардинг с людьми перебрал бы все бумаги.

– Да… Но письмо, письмо всё равно не нашли бы… – Я остановилась у окна, снаружи блестел купол угловой ротонды. – Ведь архив хранился у нас, но о тётушке, скорее всего, даже бы не вспомнили. А Мария наверняка уехала бы… богатой Татьяной Киснемской.

– Если бы Гардинг позволил.

– Вот именно… – Я обернулась. – А она этого не понимала?

– Думаю, понимала. Поэтому и боялась… – медленно вздохнул Карцов.

– И, возможно, поэтому так нервничала последние месяцы. Операция должна была закончиться, а вместе с ней – её жизнь как Татьяны.

Я вспомнила её лицо: холодное, высокомерное, иногда отчаянное. Теперь почти каждое движение получало второй смысл.

– А нам она всё свалила на Гардинга.

– Да.

– И получила обещание о помиловании.

– Не напоминайте… – Вот теперь Карцов поморщился.

– Андрей Николаевич…

– Не надо.

– Вы же почти гарантировали ей…

– Я знаю, что гарантировал.

– Убийце…

– Ольга Алексеевна… – Он снял перчатку и потёр переносицу. Впервые этот безукоризненный дипломат выглядел так, будто изо всех сил сдерживает ругательство – видимо, воспитание не позволяло. – В моё оправдание: в момент переговоров мы считали её участницей, но не непосредственной убийцей.

– Вот начальство обрадуется…

– Начальство будет в восторге… – зло выдохнул Карцов.

Я не удержалась и рассмеялась. Карцов тоже. Только веселья в этом было мало.

– Что теперь с обещанием? – Я аккуратно промокнула глаза.

– Будут решать в Петербурге. Помилование – не моя собственность, я лишь добился предварительного согласия на ходатайство при условии полного сотрудничества.

– А она скрыла главное.

– Именно… – усмехнулся он. – Так что формально у начальства прекрасная возможность объяснить мне, что впредь следует осторожнее выбирать тех, за кого я прошу.

– Вас накажут?

– У меня были определённые виды на дальнейшее назначение… – пожал плечами Карцов.

– Какие?

– Италия.

– И?

– Теперь, думаю, найдут место с менее приятным климатом.

– Например?

– Если особенно повезёт – там, где летом мошкара ест людей живьём, а зимой человек сам просит, чтобы его съели.

– Тьмутаракань? – засмеялась я.

– Что-то вроде того...

Несколько секунд мы молчали, потом я вспомнила главное.

– А Гардинг рассказал что-нибудь о письме?

– Нет, – покачал головой Карцов.

– Значит, ваша уловка помогла только раскрыть убийство, но документ по-прежнему не найден.

– Да.

– И… вы скоро уедете…

– Да. – Он не стал притворяться, что не понял.

– Оба?

– Скорее всего.

Я отвернулась к окну. Почему-то именно эта мысль отозвалась болью. Хотя я знала. Конечно, знала. Бретцель – столичный чиновник, и его миссия здесь подходит к концу. Карцов вообще приехал ненадолго. Им предстоит увезти архив, Гардинга, Марию – и вернуться туда, где решаются подобные дела. А я останусь в Рязани. С письмом от курсов, в котором сказано: приходите через год. Просто замечательно.

Карцов, кажется, заметил что-то на моём лице, но тактично продолжил о другом:

– Все бумаги Киснемских тоже заберём до последнего клочка. В Петербурге их будут изучать дальше.

– И вы решили перед отъездом устроить наше… наследство.

– Не устроить. – Андрей Николаевич улыбнулся. – Лишь убедиться, что местные власти не забудут о двух дамах после того, как столичные чиновники исчезнут за горизонтом.

– Очень благородно.

– Очень практично… – Он поправил манжету. – Имущество Киснемских всё равно окажется предметом долгого разбирательства. Лучше сразу обозначить ваши права.

– Бретцель поэтому так рьяно защищает тётушку?

– В том числе. – Карцов посмотрел на дверь, за которой находился Александр Карлович, потом на меня. – Я дипломат. Потому чаще всего предпочитаю молчать.

Я улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

– Андрей Николаевич.

– Да?

– Тётушке не говорите.

– О Марии? – сразу понял он.

– О том, что именно она… убила Евгению. – Карцов задумался, а я заговорила быстрее: – Ираида Степановна и так слишком много вынесла. Капитолина была ей роднёй. Евгению она знала, Татьяну жалела. Потом оказалось, что внучку подменили, настоящая девушка погибла… Теперь ещё выяснится, что женщина, которую Капитолина считала внучкой и к которой, возможно, успела привязаться, сама убила её дочь. – Я сжала пальцы. – Не надо. Это уже ничего не изменит для тётушки, – продолжила я тише. – Следствие закончится и без её участия. Пусть думает, что Евгению убили люди Гардинга из-за архива.

– Это утаивание…

– Да. Но так будет лучше…

Он долго смотрел на меня. Не осуждая, просто взвешивая.

– Александр Карлович согласится?

– Я его уговорю.

– Вы опасная женщина, Ольга Алексеевна, – тихо рассмеялся Карцов.

– Мне уже говорили.

Он поднялся, за дверью послышались шаги. Возвращались остальные. Андрей Николаевич надел перчатку и, прежде чем дверь открылась, негромко произнёс:

– Хорошо. Ираиде Степановне я не скажу. – Дверная ручка повернулась. – Но с Бретцелем, – добавил Карцов совсем тихо, – разбирайтесь сами.

В комнату вошла тётушка под руку с Александром Карловичем и тот сразу посмотрел на нас.

– О чём вы говорили?

– О погоде… – улыбнулась я.

Карцов кашлянул в кулак, Александр Карлович прищурился:

– Не верю.

– Это уже ваша проблема… – рассмеялась я и впервые за весь день почувствовала себя почти нормально. Почти... Потому что два человека, к присутствию которых я успела слишком сильно привыкнуть, собирались очень скоро уехать из Рязани. И это портило мне настроение даже хуже письма из столицы. Но… я переживу.

Следующие несколько дней Александр Карлович являлся к нам ровно к десяти утра. Приезжал так исправно, точно вместе с наследством Киснемских тётушка тоже перешла в его служебное ведение. Меня решили больше с собой не брать – всё это время, пока Бретцель с тётушкой сражались с бумагами, я изнывала от скуки в Дворянском собрании. Так что обычно Александр Карлович помогал Ираиде Степановне устроиться в экипаже, проверял, удобно ли лежит подушка за спиной, поправлял плед на коленях – и только тогда позволял кучеру трогаться.

Сегодня же он приехал на четверть часа раньше.

– Александр Карлович, – тётушка, уже одетая для выезда, растерянно посмотрела на часы, – мы договаривались к десяти.

– Я знаю.

– Сейчас без четверти.

– Улицы свободны, будет удобнее.

Ираида Степановна приняла это объяснение на веру, я – нет. Особенно после того, как в прошлый раз Карцов вызвался проводить нас из Дворянского собрания, а Бретцель тотчас обнаружил, что ему «как раз по пути, и он с удовольствием доставит дам домой». Как оказалось, государственная служба на редкость часто пролегала мимо нашего дома.

– У вас и сегодня совещание? – Я наблюдала за происходящим с крыльца, прижав к груди книгу.