И… я не пошла. Потому что впервые за всё это время поняла: иногда полезнее подождать.

А ещё потому, что в доме Киснемских теперь действительно не до меня.

Пока жила Капитолина Петровна, можно было делать вид, будто в центре этой истории –случайная смерть.

Теперь центр сместился. Старая хозяйка умерла. Нотариус был у её постели, а значит… изменили завещание. Кроме того… последние слова прозвучали весьма загадочно.

Но я очень хорошо понимала: с завтрашнего дня многие начнут… торопиться. Именно так, как она и предупреждала.

А мне предстояло понять, кто именно и зачем.

Похороны всегда казались мне последней попыткой живых придать смерти благообразие.

Чёрное сукно, ровные голоса, священник, кадило, цветы, плач или молчание в нужное время, правильная последовательность действий – всё это нужно не мёртвому, а тем, кто остался. Им необходимо верить, будто если сделать всё как полагается, то беда станет хоть немного менее горькой. Я знала, что это неправда, но также знала и другое: без этого ритуала люди быстро начинают сдавать.

Капитолину Петровну Киснемскую хоронили на Лазаревском кладбище. Утро выдалось серое, ветреное и сырое. Май, которому положено бы уже радовать глаз, в тот день выглядел так, словно сам не вполне одобрял происходящее. Небо было низкое, тяжёлое, с мутным светом, от которого лица делаются ещё бледнее, а чёрные платья – ещё строже. Дорога на кладбище раскисла, колёса вязли в грязи. Воздух пах мокрой землёй, травой, воском и лошадиным потом.

Мы с тётушкой ехали молча. Я сидела рядом с Ираидой Степановной и всё время смотрела в окно экипажа, потому что наблюдать за её подрагивающими руками, сложенными на коленях, было тяжело. За последние дни она как будто состарилась ещё лет на пять, если не больше. И не от собственной болезни – её, слава богу, не было, – а от чужой смерти и того мучительного чувства, когда не нужное долгое время родство оказывается вдруг оборвано, а вернуть всё обратно и исправить уже ничего невозможно.

– Тебе не холодно? – спросила она заботливо уже третий раз за дорогу.

– Нет, тётушка, – ответила, улыбнувшись.

– Если станет вдруг тяжко, ты скажи, – произнесла Ираида Степановна, вглядываясь в моё лицо.

– Скажу, – кивнула я.

Она вздохнула, но больше ничего не сказала. Мы обе понимали, что речь сейчас не о холоде, а о близости погоста.

На Лазаревском кладбище было людно не только по причине похорон. Кладбища вообще полны жизни, как бы кощунственно это ни звучало. Могильщики, священники, нищие у ворот, родственники других покойников, кучера, торговки свечами и цветами, дети, которых вечно приносит не туда, где следовало бы им быть, – всё это двигалось, шепталось, кашляло… Будто смерть – не исключение, а просто ещё одна форма… существования.

Капитолину Петровну провожали достойно. Не толпой – Киснемские не были из тех семей, что собирают на похороны весь уезд, – но и не бедно. Присутствовали знакомые, несколько старых лиц из прежних, видимо, связей Ивана Матвеевича, пара местных дам с траурными выражениями, слишком тщательно отрепетированными у зеркала, священник, полагающийся к подобному случаю, и те люди, которые всегда оказываются рядом после чьей-то смерти: не родня, не друзья, а свидетели чужого положения в обществе.

Татьяна Анатольевна была вся в чёрном и скорбела не напоказ. Девушка не была изящно бледной, как любят изображать художники. Нет. Лицо было в пятнах и немного оплывшее от слёз. Она действительно выглядела убитой горем. И горе её было настоящим.

Девушка стояла, держась за локоть Александра Карловича Бретцеля. Не висела, не жеманничала, не делала этого демонстративно – просто держалась, как человек, у которого подкашиваются ноги и которому нужен не поклонник, а опора.

И всё же выглядело это для меня… неприятно.

Ревность? Хм… я не настолько дура, чтобы не понимать, что заметно проигрываю ей во всём. Начиная от привлекательности и заканчивая деньгами. Скорее это раздражение, потому что Бретцель, при всей своей сухости и сдержанности, позволял ей опираться на себя с той естественностью, с какой позволяют близким или по меньшей мере тем, чьи слабости уже признали допустимыми.

Он тоже был в чёрном. Лицо, как всегда, сухое, собранное, почти холодное. Но возле Татьяны держался чуть мягче. Не нежно – на это, как мне казалось, он вообще не был способен, – но внимательнее. И от этой внимательности мне всё время хотелось думать о нём… плохо. Что, разумеется, было не самым разумным: таким образом мыслить о человеке, что ведёт следствие по делу, в которое я уже увязла по самые… помидоры.

Когда гроб опускали в землю, Татьяна всё-таки не выдержала. До той минуты она держалась удивительно ровно. Стояла прямо, только губы были сжаты слишком крепко, а пальцы на рукаве Бретцеля сжимались до дрожи. Но как только верёвки пошли вниз и сырой глухой стук земли ударил в крышку, она резко отвернулась, и по тому, как затряслись её плечи, я поняла: она рыдает.

Ираида Степановна перекрестилась и тоже тихо заплакала.

Я же смотрела на свежую, тёмную землю и думала о том, что Капитолина Петровна ушла для кого-то вовремя и очень не вовремя для других. Эта мысль была мерзкая и потому весьма… отрезвляющая.

Возвращались с кладбища в том же глухом молчании, в каком ехали туда. Но на этом всё не кончилось. После похорон вскрывали завещание – обычай неприятный, но необходимый.

В доме Киснемских к нашему возвращению всё было готово. Шторы в малой гостиной раздвинуты, но не до конца. На столе – бумаги и свечи, хотя ещё был день. Стулья поставлены так, словно здесь собирались не родные люди, а участники какого-то неприятного ритуала. Так оно, в сущности, и было.

Нотариус Лебедев – невысокий, седой, в неизменном чёрном сюртуке и с лицом, на котором годы привычки хранить чужие тайны почти полностью стесали эмоции. Такие люди никогда не кажутся добрыми или злыми… лишь необходимыми.

Он поклонился присутствующим, разложил бумаги и сел, не тратя слов на ложное сочувствие. За это я почти готова была его уважать.

В комнате были мы с тётушкой, Татьяна, Александр Карлович, сам нотариус и ещё двое свидетелей, чьего присутствия требовал закон. Татьяна по-прежнему была в чёрном и по-прежнему держалась возле Бретцеля. Уже, правда, не висела на его локте, как на кладбище, но села на стул так близко, что вся её фигура словно искала поддержки в одном только факте его нахождения рядом. Она выглядела страшно разбитой, и это совсем не походило на игру.

Лебедев начал читать. Голос у него был сухой и ровный. Словно бумажный. Именно так и следует читать завещание: без сочувствия и красивых пауз. Люди, которые плачут над чужим наследством, обычно либо глупы, либо уже что-то… украли.

Сначала шло обычное: распоряжения о похоронах и церковных службах, о вкладах на помин души. Затем небольшие суммы слугам – за верную службу. Одной старой горничной сверху даже оставили шаль и серебряный образок.

Потом пошло важное. Дом и основная часть состояния переходили Татьяне Анатольевне Киснемской как единственной прямой наследнице. Это никого не удивило. Татьяна сидела неподвижно, глядя перед собой тем усталым, выжженным взглядом, который бывает у людей, слишком долго сдерживающих себя и потому после расслабления почти не контролирующих происходящее.

Затем Лебедев перевернул лист и прочёл:

– «Ираиде Степановне Осиповой, в девичестве Васильчиковой, в память родства, прежних лет и неизменной ко мне доброты назначаю денежный капитал в размере одной тысячи рублей серебром…»

Тётушка тихо ахнула. Так тихо, что всякий посторонний мог бы принять это за неудачный вдох. Но я знала её достаточно, чтобы понять: это был эмоциональный шок. Для неё тысяча рублей была суммой не просто заметной – почти невозможной.

– Тут… тут нет ошибки? – шёпотом спросила она, не дожидаясь конца.

Нотариус поднял глаза.

– Никакой ошибки, сударыня. Формулировка ясна и подтверждена подписью.