Мне нужно время…

Всем нам теперь нужно было время. Только вот чужой голос из переулка уже сказал: его было достаточно. И, если архив действительно всплыл, те люди больше ждать не станут.

Руднев приехал в ночи, словно вор, что, признаться, в случае пристава выглядело особенно абсурдно. Бричка остановилась у задней калитки, хрустнув колёсами по сухой земле. В будке городового кто-то кашлянул, но тут же резко затих, видимо, предупреждённый не шуметь.

Феня вышла к ним с лампой, укутав плечи старой шалью, хотя ночь была тёплая.

– Ну вот, – проворчала кухарка в темноту, щурясь на пристава. – Теперь и полиция к нам через чёрный ход ходит. Куда мир катится-то…

– Так… тише, – хмуро бросил Руднев, снимая фуражку и вытирая лоб платком. От пристава остро пахло табаком и почему-то свежим деревом. – И… это… добрый вечер, Феокла.

– Добрый-то добрый. – Феня вскинула лампу выше, так что свет запрыгал по лицам двух помощников пристава. – Только вы мне дом не разнесите. А то после вас потом убирай.

– Дом уже разносили без нас.

– Вот именно. С меня хватит этого безобразия.

Я стояла в передней и смотрела, как Руднев с двумя городовыми поднимаются на чердак, неся в руках плотные мешки с проглядывающимся двуглавым орлом на боковине. Тётушка в это время сидела в своей комнате, укутавшись шалью до подбородка. Ираида Степановна не хотела мешать «государственному делу», но пальцы её всё равно дрожали на чётках. Из комнаты тянуло валериановыми каплями и горячим воском. Матрёнка, бледная и молчаливая, держала наготове воду в таком объёме, будто собиралась поить не тётушку, а весь участок разом.

С чердака донёсся глухой стук, потом заскрипели доски. Разнервничавшись, я всё-таки поднялась следом до верхней ступени. Свет двух ламп метался под крышей, как встревоженная птица. Старые вещи снова ожили: безголовый манекен у стены, детская колыбель, рама без зеркала, свёртки, пыль, мышиный сор. И два вскрытых сундука… добавляли сюра в общую картину.

– Аккуратнее, – не выдержала я, когда один из городовых схватил пачку бумаг и сжал её слишком сильно.

Тот вздрогнул и едва не выронил документы. Руднев повернул голову. На лице пристава в свете лампы проступила усталость.

– Ольга Алексеевна, если вы будете таким макаром командовать моими людьми, они от страха всё и переломают.

– Так пусть не держат важные документы, как… полено…

Городовой смущённо пошевелил пальцами и ослабил хватку.

– Вот, уже лучше, – одобрила я.

– А вы у нас, стало быть, экспертная надзорная комиссия, – хмыкнул Руднев.

– Какая есть... Зато бесплатная… – полностью поднялась я на чердак.

– Бесплатное, сударыня, часто выходит дороже казённого, – вздохнул мужчина.

Бумаги укладывали не спеша. Пакет за пакетом, тетрадь за тетрадью, обрывки отдельно, книги отдельно, письма из Белграда отдельно. Руднев всё записывал в небольшую книжицу прямо на крышке сундука. Перо пристава скрипело по бумаге. Время от времени он приседал, подносил лампу ближе, щурился, губы беззвучно шевелились, читая.

– Всё? – тихо уточнила я, когда второй сундук опустел.

Пристав провёл ладонью по внутренней стенке, потом постучал костяшками по дереву. Глухо.

– Вроде всё.

Полицейский, снёсший вниз один из мешков, чихнул. Феня яростно на него шикнула.

Руднев закрыл сундук, и чердак сразу сделался… пустым и безликим.

– Не стойте тут, – мягче обычного буркнул Руднев, проходя мимо меня с последним запечатанным мешком. – Простудитесь на сквозняке.

– В июне? – приподняла я бровь.

– От них, окаянных, простужаются круглый год.

Через четверть часа бричка укатила. Колёса всё удалялись и удалялись, пока совсем не затихли в ночи. Правда, тётушка ещё долго не могла уснуть.

– Всё забрали? – шепнула Ираида Степановна, когда я поправляла ей подушку.

– Всё, что было в сундуках.

– Значит, больше к нам не придут?

Я замерла. Солгать было бы милосерднее… но у нас в доме лжи и так хватало.

– Не знаю, тётушка, – ответила со вздохом.

– Вот и я не знаю, душа моя, – закрыла глаза Ираида Степановна. – И это хуже всего.

После той ночи наступило странное затишье. Даже наша улица неожиданно привыкла к будке городового. Соседи смирились: женщины проходили мимо без раздражения, а мальчишки даже пытались подойти поближе и поболтать, пока один из городовых не рявкнул на них так, что будущие нарушители порядка разлетелись, как воробьи.

Дома мы говорили мало. Феня готовила, ворчала и следила за каждым стуком за стеной. Матрёнка перестала бегать к родне и теперь двигалась по дому тихо-тихо, будто скрип половицы мог повлиять на происходящее. Тётушка постепенно крепла. Сначала перестала просить капли каждые два часа. Потом сама села у окна. Потом взялась за шитьё, хотя игла в её пальцах первое время дрожала так, что нитка упорно не желала попадать в ушко.

Александр Карлович так у нас и не появился, и от этого становилось почему-то больно. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к звуку колёс на улице. Не жду… нет… Точно не жду. Просто… если привыкаешь постоянно спорить с человеком, а тот потом исчезает, то это исчезновение тоже становится раздражающим. Будто заноза, которую вытащили, а палец… всё равно болит.

В конце недели пришёл Бырдин. Доктор явился после обеда, когда жара уже забралась в дом и улеглась на подоконники, как сытая кошка. Платон Аристархович снял шляпу в передней, вытер лоб платком, понюхал воздух и хмуро уставился в сторону кухни.

– Пахнет жареным луком и… тревогой.

– Лук мой, тревога общая, – отрезала Феня из-за двери.

– Вот, значится, как… получается… хозяйство в порядке.

Доктор прошёл к тётушке, пощупал пульс, велел показать язык, послушал дыхание. Бакенбарды его топорщились от жары. Часы на цепочке тихо звякнули, когда Бырдин наклонился к Ираиде Степановне.

– Лучше, – наконец буркнул врач и спрятал часы в жилет. – Сердце ещё пошаливает, но и похоронного марша, слава богу, не требует.

– Платон Аристархович, – слабо упрекнула тётушка, поправляя кружево у рукава.

– А что? Я же обнадёживаю.

– У вас обнадёживание звучит как приговор с отсрочкой, – не удержалась я.

Доктор повернул ко мне голову. Уголок рта у него пополз вверх.

– А у вас, Ольга Алексеевна, язык снова острый. Тоже признак выздоровления.

После осмотра доктор сел пить чай. Феня поставила чашку перед ним с таким стуком, что ложка подпрыгнула. Бырдин на это только покосился, но промолчал. Знал, видно, что у Фени всякое громыхание – форма участия.

– Слыхали? – Доктор отломил кусок сушки и посыпал крошками скатерть. – Надворный советник ваш уехал в столицу.

– Не мой… – подняла я глаза.

– Ваш, ваш. Уж сколько он вас к себе водил – город давно решил, что ваш...

– Город давно решил, что я незаконная дочь, ведьма и убийца. Так что…

– Однако уехал… – хмыкнул Бырдин. – Вчера поутру, на поезде. Говорят, срочно.

Тётушка радостно насторожилась.

– Совсем уехал? – Пальцы Ираиды Степановны сжали ручку чашки чуть сильнее.

– Кто ж его знает. Столичные люди приезжают и уезжают, как простуда: без спроса и всегда некстати.

– В Петербург? – уточнила я старательно безразличным тоном.

– А куда ж ему ещё? Не в Липецк же, на воды... На вокзале его видели. Саквояж в руках… и вид такой, будто Рязань виновата во всех проблемах мира.

Это было похоже на Бретцеля.

Я уставилась в чашку. В чае дрожал солнечный блик, тонкий, как золотая нитка.

Уехал. Наверняка с бумагами. Может, искать то самое доверенное лицо, что когда-то не явилось? Или архив оказался настолько серьёзным, что местное следствие уже не могло шевельнуться без указания из столицы?

– Вам нехорошо? – Бырдин щёлкнул пальцами перед моим лицом. От него пахло лекарствами, табаком и пылью.

– Мне… любопытно…

– Это у вас хроническое.