– Я не запрещал…

– Вы написали: «крайне желательно ограничить участие Ольги Алексеевны…»

– В опасных действиях!

– «…включая самостоятельное посещение участка без необходимости».

– Потому что вы мешали следствию!

– Я принесла обед!

– А ушли, предложив вырвать Гардингу язык!

Феня уронила ложку, тётушка застыла, я закрыла глаза. Вот! Спасибо, Александр Карлович. Прекрасно!

– Что она предложила? – очень тихо переспросила Ираида Степановна.

Бретцель наконец понял, что сделал. По лицу было видно.

– Это была… фигура речи.

– Неправда! – Я открыла глаза. – Я предлагала лишь пригрозить.

– Ольга… – медленно повернулась ко мне тётушка.

– Не на самом же деле!

– Господи… – Ираида Степановна прижала пальцы к вискам.

Карцов вдруг заинтересовался узором на тарелке. Я подозревала, что, если пристально посмотрю ему в лицо, увижу улыбку.

– Вот поэтому, – сквозь зубы процедил Бретцель, – я и просил вас оставаться дома.

– Идея всё равно была хорошая, – пробурчала я в ответ.

– Мы не будем это обсуждать.

– А сработала?

Он замолчал, я прищурилась.

– Возможно, – кашлянул Карцов, – завтра мы обсудим и Гардинга.

– Андрей Николаевич! – резко повернулся к нему Бретцель.

– Что? Она всё равно не успокоится.

Я победно улыбнулась, тётушка тяжело вздохнула:

– Я начинаю понимать, почему Александр Карлович пишет мне записки.

Предательница!

Когда разговор вернулся к наследству, веселье быстро исчезло. Выяснилось, что уже на следующее утро нас ожидали в дворянском собрании.

– Зачем именно там? – насторожилась тётушка.

– Фёдор Николаевич хочет поговорить лично. – Карцов придвинул чашку, но чай уже остыл. – Будет также один из юристов, работавших с нотариусом, и, вероятно, представитель канцелярии вице-губернатора.

– Очень много мужчин, чтобы объяснить двум женщинам, что им, возможно, достались деньги, – заметила я.

Александр Карлович хмыкнул. Тётушка явно нервничала, пальцы снова начали мять край платка.

– Я никогда не была в дворянском собрании по подобному делу.

– По подобным делам там мало кто бывает часто, – мягко заметил Карцов.

– А что надеть?

Вот она – магия девятнадцатого века. Дом, состояние, суд, мёртвая наследница, иностранная агентка… и первый практический вопрос женщины: «Что надеть?»

– Серое шёлковое, – тут же включилась Феня

– Оно слишком траурное.

– Так не на бал же идёте.

– Но и не на похороны.

– Тогда синее.

– Жарко.

– Батистовое с серой шалью.

– Феня…

Глядя на них, я ощущала, как жизнь возвращается в привычное русло. Хотя бы ненадолго.

Карцов тоже слушал с явным удовольствием.

– Ираида Степановна, смею уверить, Фёдор Николаевич будет настолько занят бумагами, что вашего платья не заметит.

– Андрей Николаевич, – тётушка посмотрела на него с истинным женским сожалением, – мужчины всегда так думают.

– В таком случае беру свои слова назад.

– Правильно, – одобрила Феня.

– Я, если позволите, тоже буду завтра, – улыбнулся Карцов.

– Вы? – подняла глаза тётушка.

– Разумеется.

– Но это ведь семейное дело.

– И отчасти государственное. Кроме того, я присутствовал при выяснении личности Марии Шандаль и могу подтвердить обстоятельства, если возникнут вопросы.

– Очень любезно.

– Нисколько. – Он чуть склонил голову. – Буду рад оказаться полезным.

Александр Карлович, до этого спокойно пивший остывший чай, вдруг поставил чашку и заявил:

– Я тоже приду.

Все посмотрели на него, даже Феня.

– Зачем? – не удержалась я.

– Что значит «зачем»? – медленно повернулся ко мне Бретцель.

– Андрей Николаевич только что объяснил, зачем будет присутствовать он. Вы-то при чём?

– Я веду дело.

– Уголовное… а завтра – наследство.

– Эти вопросы связаны.

– Александр Карлович, – невинно заметил Карцов, – я вполне справлюсь.

– Я не сомневаюсь. – Бретцель посмотрел на него очень холодно.

– Тогда вам незачем отвлекаться от Гардинга.

– Гардинг подождёт.

Я спрятала улыбку в чашке. Ага! Вот оно.

Андрей Николаевич тоже всё понял. По крайней мере, в глазах высокого чиновника вспыхнуло веселье, которое тот тактично спрятал за салфеткой. Ираида Степановна ничего не заметила. Она уже обсуждала с Феней, можно ли успеть утром привести в порядок серую шаль. Александр Карлович сидел мрачный. Карцов – довольный. Я смотрела на обоих и вдруг поняла, что завтрашний разговор в дворянском собрании обещает быть куда интереснее, чем представлялось ещё пять минут назад. И не только из-за наследства.

Уезжали они поздно. Августовская ночь уже легла на улицу, тёплая и тихая. Над крышами висела тонкая луна. У ворот стрекотали кузнечики, лошадь лениво поводила ушами.

– До завтра, Ираида Степановна. – Андрей Николаевич ещё раз поклонился тётушке.

– Благодарю вас за хлопоты, – тепло улыбнулась она в ответ.

– Сочту за удовольствие.

– Я заеду утром. – Александр Карлович стоял рядом, застёгивая перчатку.

– Зачем? – снова уточнила я. – Мы сами доберёмся.

– Заеду. – Он даже не посмотрел.

– В городе есть извозчики.

– Ольга, – теперь он повернулся, – просто будьте готовы к десяти.

– Это приказ? – нахмурилась я, но Бретцель не удостоил меня ответом.

– Спокойной ночи, Ольга Алексеевна, – из-за его плеча улыбнулся мне Карцов.

– Спокойной ночи, Андрей Николаевич.

– Спокойной ночи… – нахмурился ещё сильнее Бретцель, усаживаясь в бричку.

– И вам, Александр Карлович.

Они уехали. Я закрыла калитку, за спиной раздался тётушкин голос:

– Ольга. Ты ведь понимаешь, что всё это может ещё ничем не закончиться?

Я обернулась. Ираида Степановна стояла в дверях, придерживая шаль на груди. В жёлтом свете лампы лицо тётушки казалось усталым и каким-то особенно хрупким.

– Понимаю.

– И если нам ничего не достанется…

– Значит, ничего не достанется.

– Ты не огорчишься? – Она внимательно посмотрела на меня.

– Нет, – выдохнула я. – Думаю, это самое странное наследство, которое только можно получить.

Почта в этот день прибыла слишком рано – во всяком случае, для дурных вестей. Мы ещё сидели за завтраком, самовар сердито пофыркивал на краю стола, Феня подала горячие оладьи, а тётушка никак не могла подобрать брошь к серой шали, когда в передней послышался стук. Матрёнка кинулась открывать и вскоре вернулась, неся в руках два конверта.

– Почта, барышня. Сказали, что один вам.

Я сразу обратила внимание на обратный адрес – Петербург. Пальцы мгновенно похолодели. Экая глупость. Письмо ещё не вскрыто, а сердце уже колотилось где-то под самым горлом.

– Не от Алексея ли? – подняла голову Ираида Степановна.

– Ничего важного, – почему-то соврала я.

Тётушка прищурилась, но в этот момент Феня поставила перед ней вазочку с вареньем и отвлекла разговором о том, не слишком ли прохладно будет ехать в открытом экипаже, и я тут же сунула письмо в карман юбки.

Завтракала я, совсем не чувствуя вкуса еды. И только потом, когда Ираида Степановна ушла переодеваться, а на кухне загремела посуда в руках Фени, заперлась у себя. Конверт вскрывала аккуратно, ножом, но руки дрожали. Прочитала письмо раз, другой… третий. Смысл письма от этого не менялся к лучшему: приём документов на текущий учебный год уже завершён, прошения рассмотрены, места распределены. Приди моё обращение хотя бы месяцем раньше – вопрос ещё можно было бы обсудить. Теперь же – поздно. Мне советовали попытать счастья в следующем году.

Я села на край кровати, держа письмо в руках. Месяц… всего лишь месяц… Если бы я занялась этим раньше… А месяц назад Александр Карлович лежал в нашей комнате с простреленным плечом, и я меняла ему повязки, следила за температурой, ночами считала пульс. Потом появились допросы, Гардинг, Мария, архив, письма, вся эта бесконечная круговерть. И вот теперь один год жизни просто псу под хвост. Это, конечно, не вся жизнь… всего лишь год... Для женщины, которая уже однажды прожила сорок два года, – вообще смешной срок…