В тот день Феня собралась в лавку к бакалейщику сразу после полудня. Нужно было купить чай, сахар, свечи, мыло, крупу, да ещё забрать у лавочника два заказанных куска тонкого полотна. Прежде за такой надобностью послали бы Матрёнку. Но той надлежало остаться при тётушке.

Я, конечно, могла и сама прогуляться до лавки. Не большого полёта всё-таки птица, но Ираиде Степановне уже от одной мысли, что я выйду куда-то одна, делалось дурно сильнее, чем тошнило от капель Бырдина. Так что в лавку мы отправились вдвоём с Феней.

– Я и без барышни бы справилась, – ворчала кухарка, поправляя платок и пересчитывая в кошельке деньги. – Мне что, тяжело? Не первый год живу.

– И с кем мне тогда воздухом дышать? – заметила я. – Доктор сказал, что требуется ходить для полного выздоровления.

Феня метнула на меня взгляд из-под платка и фыркнула:

– Оно и видно, что выздоровели. Уже огрызаться силы есть.

– Это добрый признак. Платон Аристархович подтвердит.

– Подтвердит он. Язык у доктора поганый, а память… добрая, – буркнула кухарка и двинулась к двери. – Пойдёмте уж, пока жара не совсем расплавила город.

Июнь в тот день был нестерпимым. Не солнечный – солнце как раз пряталось за тонкой белёсой дымкой, – а парной, навязчивый, вялый. Воздух казался тряпкой, чуть подогретой над котлом. Пахло липой, смолой, пылью, мокрым деревом, прелой зеленью и жаром человеческих тел. Даже лошади упрямо опускали головы ниже обычного. Люди шли медленнее. Торговки на углах уже не кричали, а тянули свои голоса лениво, словно каждая лишняя интонация могла стоить обморока.

В лавке было тесно и полутемно. Толстые стены ещё держали прохладу, но пахло внутри сразу всем, чем только может пахнуть приличное торговое заведение губернского города: чаем, свежим мылом, крахмалом, суровой тканью, кожей, табаком, керосином, сушёными яблоками и тем пыльным сладковатым духом, который исходит от товаров, лежащих долго и молча рядом друг с другом. За прилавком суетился приказчик – молодой, гладкий, с причёской, будто языком прилизанный кот. Второй, постарше, отмерял кому-то сахар. Где-то в глубине звякали гири. У окна две женщины спорили о цене на полотно. В углу мальчишка-ученик уже складывал в корзины Фенины покупки, но делал это с таким сонным видом, что кухарка следила за ним как ястреб.

– Не туда! – рявкнула Феня, когда ученик попытался поставить свечи рядом с селёдкой. – Ты мне ещё мыло в чай сыпанёшь, дармоед.

– Я ж… – ворчливо ответил мальчик.

– Ты ж думай, пока руками машешь, – не унималась Феня.

Я отошла к окну, чтобы не мешать кухарке вершить маленький суд над местной торговой безграмотностью, и именно в эту минуту увидела… Татьяну.

Сначала я даже не узнала внучку Капитолины Петровны. По улице шла молодая женщина в простом тёмном платье мещанского покроя, в дешёвом сером платке и без той вычурности, что была присуща губернской художнице. Та шла быстро, слегка опустив голову, словно не желая, чтобы на неё обращали внимание. Но лицо… когда женщина слегка приподняла голову, я сразу её узнала. Это была Татьяна.

Я застыла. Внучка Капитолины Петровны сейчас должна была быть убита горем… ну или пересчитывать наследство. Но точно не должна в разгар дня бродить одна, переодетая простолюдинкой, да ещё в том районе города, где никто из её круга обычно не появлялся.

– Феня, – тихо позвала я.

Кухарка не сразу отозвалась – была занята тем, что проверяла, достаточно ли честно ученик взвешивает крупу.

– Ну? – недовольно повернулась женщина на мой третий требовательный зов.

– Я сейчас вернусь.

– Куда это?.. – всполошилась Феня, но я уже была у двери.

– За корзинами сами присмотрите, – бросила я на ходу. – И, если спросят – меня здесь не было.

– Ольга Алексеевна! – прошипела кухарка мне вслед, но поздно.

Я выскользнула за дверь, и горячий воздух тут же ударил в лицо, будто мокрой тряпкой. На улице пахло пылью, нагретым деревом, кислым квасом из соседней лавки и лошадиным потом. Татьяна успела пройти почти до конца квартала. Серый платок был надвинут низко, тёмное простое платье делало фигуру почти неузнаваемой, и всё-таки это была она.

Я не могла ошибиться.

– Чёрт, – выдохнула сквозь зубы и, подхватив юбку чуть выше щиколотки, пошла следом.

Не побежала, нет. Уж то, что барышне моего положения такого не положено, я запомнила. Да и… не пришло это тело в себя уже настолько, чтобы бегать.

Я держалась на расстоянии. То пряталась за медленно ползущей телегой, скрипящей так жалобно, будто её вели на казнь. То останавливалась у забора, делая вид, что поправляю перчатку. То замедляла шаг возле витрины магазина обуви, где в стекле дрожал мутный свет.

Татьяна шла уверенно… и ни разу не оглянулась. Вот это мне не понравилось больше всего. Человек, что действует так впервые, непременно озирается… а тут – нет. Ни одного лишнего движения. Будто внучка Киснемских точно знала: главное – не выдать себя суетой.

Улицы становились всё беднее. Заборы – ниже. Дома – темнее и теснее, будто ссутулившиеся от жизни. Из одного распахнутого окна тянуло щами, из другого – дешёвым табаком. Где-то ребёнок ревел так, что уши отваливались. На верёвках между дворами висело мокрое бельё, и вода капала прямо в пыль. Под ногами шуршал песок, прилипавший к тонкой подошве.

Татьяна свернула в переулок. Я – следом.

Потом внучка Киснемских нырнула за покосившийся забор, возле которого рос старый куст сирени. Тот уже почти отцвёл, но пах горько, а совсем не нежно, как в книжках. Я шмыгнула к штакетнику, что примыкал к соседнему домику, и присела в тень в углу, чувствуя, как шероховатая доска царапает плечо сквозь ткань платья.

Сердце колотилось в горле от охотничьего азарта. Я осторожно выглянула. Татьяна стояла у задней стены какого-то сарая… и не одна. Напротив неё находился мужчина. Худой, в потемневшем от времени сюртуке, шляпа надвинута низко. Лицо полностью в тени. Виден был только подбородок да рука длинная, сухая.

И говорил этот человек не по-французски, не по-немецки – по-английски.

Сперва даже не поверила собственным ушам. Но нет... английский. Быстрый, глотающий окончания. Я знала язык не так свободно, чтобы без усилий читать профильную литературу, но годы усилий и разговорные клубы заметно помогли, теперь живую речь я неплохо понимала.

– ...the papers, – донеслось до меня. – Not letters. Papers. (*Не письма. Документы.)

По спине пробежал холодок. Татьяна ответила так же – по-английски, легко, без запинки:

– I told you. The archive is not in the house. Not anymore. (*Я же говорила. Архива нет в доме. Больше нет.)

Архив? Слово зацепило так сильно, что я невольно впилась пальцами в забор. Под ноготь тут же впилась заноза, но боли я почти не почувствовала.

Мужчина резко вскинул голову. Ветер донёс обрывки фразы:

– ...too late… mistake… after the wills… someone moved it… (*...слишком поздно… ошибка… после составления завещаний… кто-то перенёс их…)

После завещаний... кто-то переместил…

Татьяна выдохнула сквозь зубы, и в этом выдохе не осталось ни траура, ни мягкости, ни образцовой скорби – один только холодный гнев.

– Not someone, – процедила она. – She did it. (*Не кто-то. Она сделала это.)

– Who? (*Кто?)

– Olga!

У меня в висках стукнуло так, будто кто-то со всего маху хлопнул по голове.

Я? Значит, речь обо мне?

Татьяна продолжала – быстро, зло, рубя слова почти без интонации:

– She was in the room... She’s got money… Then the break-in. Do you really need more? (*Она была в комнате... Она получила деньги... Потом эта пропажа. Вам действительно нужно больше?)

Мужчина промолчал секунду. Потом ответил тише, но жёстче:

– We need the archive, not suspicion. (*Нам нужен архив, а не подозрения.)

– And I need time. (*А мне нужно время.)