Комната Татьяны находилась в дальнем конце коридора, я помнила это по прежним визитам: светлая дверь, бронзовая ручка, рядом небольшая гостиная, за ней мастерская, где внучка Киснемских якобы рисовала.

Коридор был пуст. Снизу грохнуло что-то тяжёлое. Кто-то выругался. Женщина возмущённо вскрикнула. Шум прокатился по дому, и я воспользовалась им, чтобы нажать ручку, и… дверь открылась. Никакого взлома не понадобилось, и я осторожно заглянула.

Комната Татьяны оказалась почти пустой. Шторы были неплотно прикрыты, и солнечные полосы лежали на полу. На туалетном столике сиротливо стояли флакон духов, гребень, несколько шпилек и маленькая фарфоровая коробочка. Шкаф был раскрыт, внутри – два платья, дорожный плащ и ряд пустых вешалок. На стуле валялась лента от траурной шляпки. Пахло лавандой, пылью и чем-то резким, аптечным.

Я вошла и не до конца прикрыла дверь, оставив щель. Сначала осмотрела стол: письма отсутствовали, ящики почти пусты. В одном лежали счета от модистки, визитные карточки, две старые театральные программки и вырезка из французской газеты. В другом – нитки, сургуч, сломанная печать.

Печать я осторожно подняла. Обычная латунь. На рабочей поверхности не инициалы, а странный знак: небольшая дуга и под ней крест. Точно такой же символ я видела на одном из листов Киснемского.

Под рёбрами сразу стянуло холодом. Я завернула печать в платок и убрала в сумку.

Да, украла…

Правда, эксперт внутри меня немедленно возмутился: изымать предмет без описи, без свидетелей, нарушить положение вещей – всё это ужасно... Но эксперт находился в 1877 году, в чужом теле, без лаборатории, зато с угрозой суда и неизвестными людьми у дома – пришлось смириться.

В коробочке на туалетном столике обнаружились две иностранные монеты, крошечный ключ и сложенная вчетверо бумажка. На ней по-английски было написано всего несколько слов: «Friday, after six. Same place. Bring proof». (Пятница, после шести. То же место. Принеси доказательство.)

Даты не было. Это старая записка? Новая? Встреча уже состоялась или ещё впереди?

Я сунула бумажку к печати.

В мастерской было ещё интереснее. Комната выходила окнами в сад. Свет хороший, ровный. У стены – два мольберта: на одном незаконченный пейзаж – аккуратный и безжизненный, на втором – чистый холст. Краски лежали в ящике, некоторые почти новые. Кисти сухие, палитра чистая.

Так не выглядит мастерская человека, который работает каждый день. Скорее сцена, поставленная для гостей.

На полках лежали альбомы. Я открыла один – учебные наброски цветов, рук, профилей. В другом – архитектурные детали Белграда, венские улицы, театральные костюмы. Рисунки были разными. Слишком разными. Несколько – уверенные, быстрые, почти профессиональные. Другие – слабые, ученические… будто в альбом рисовали разные люди.

Под последней полкой обнаружился узкий запертый ящик. К счастью, ключ из фарфоровой коробочки подошёл. Внутри лежали письма. Немного, семь или восемь. Большинство на французском и одно на английском. И ещё – маленькая коробочка… с револьверными пулями.

Я замерла. Металл тускло блеснул в полумраке, и на меня пахнуло маслом и железом.

Это само по себе ничего не доказывало. Наличие оружия у молодой женщины после убийства матери – вполне объяснимо. Но почему они лежали не в спальне, под рукой, а были заперты в ящике мастерской рядом с иностранными письмами?

Я потянулась к верхнему конверту.

– Не стоит… – прозвучал за спиной тихий, почти ласковый голос.

Я медленно выпрямилась.

В дверях стояла Татьяна. Без шляпки, в тёмном домашнем платье. Волосы убраны небрежнее обычного, на виске выбилась прядь. Лицо бледное, губы бескровные. В правой руке – револьвер.

Но хуже всего было то, что я не услышала, как она вошла.

– Вы удивительно предсказуемы, Ольга Алексеевна, – выдохнула Татьяна, прикрывая дверь пяткой. Замок сухо щёлкнул. – Стоило оставить дом открытым, и вы сами полезли туда, куда вас не приглашали.

– В прошлый раз это вы явились ко мне без приглашения.

– Я вошла через дверь.

– И с угрозами.

– А вы… крадёте мои вещи… – Её взгляд скользнул к моей сумке.

Я почувствовала, как вспотели мои ладони.

– Ваши?

– Положите всё на стол.

– Сначала опустите револьвер.

Татьяна тихо рассмеялась. В этом смехе не было ни капли веселья, только усталый треск.

– Ну да. Чтобы вы набросились на меня? Или разбили что-нибудь? Бретцель рассказывал про графин.

Это неожиданно задело.

– Вы с ним говорили после того моего визита?

– Александр Карлович многое рассказывал… – произнесла она слишком сладко.

Но я не дала ей получить удовольствие.

– Тогда он, вероятно, упомянул, что стрелять в безоружного человека считается… дурным тоном.

– Вы не безоружны, – ухмыльнулась она. – У вас есть наглость. Иногда этого более чем достаточно.

Ствол дрогнул, но лишь на мгновение. Татьяна уверенно держала оружие и не была похожа на испуганную барышню, впервые взявшую револьвер. Палец лежал вдоль скобы, не на спуске. Так держат люди, которых учили.

Ещё один маленький кусок, вываливающийся из моей версии о запуганной жертве.

– Вы хотели защититься от шантажистов? – осторожно произнесла я. – Поэтому приобрели оружие?

Скулы Татьяны побелели.

– Не произносите слов, смысла которых не понимаете.

– Я ведь слышала ваш разговор…

Вот теперь маска слетела. Не полностью… всего лишь на секунду, но... Зрачки расширились, дыхание сорвалось, револьвер дёрнулся чуть выше.

– Где?

– В переулке. Вы говорили по-английски. Об архиве, о шифрах, обо мне.

– Вы… лжёте…

– The archive is not in the house. Помните?

Татьяна отступила на полшага, будто я ударила её. Потом быстро взяла себя в руки. Подбородок дрогнул и приподнялся, губы растянулись в тонкую линию.

– Значит, это вы…

– Что именно? – переспросила удивлённо.

– Из-за вас он начал торопиться…

– Кто? – Я старалась разговорить её и отвлечь от мысли об оружии.

– Не ваше дело.

– Мужчина из переулка?

Татьяна дёрнулась и чуть ли не зашипела на меня.

– Замолчите.

– Он угрожает вам? – не отставала я.

– Замолчите!

Револьвер дёрнулся в её руке. Я услышала тихий металлический щелчок – взвели курок.

М-да… кажется, перебор. По спине пробежал холодок. Это уже не просто угрозы, она реально боится своих кураторов.

– Татьяна, – медленно выдохнула я, стараясь не двигаться и не вызывать страха резкими движениями. – Вы ведь… не хотите стрелять…

– Откуда вам знать, чего я хочу? – уже более спокойно поинтересовалась девушка, хотя рука с оружием всё ещё была напряжена.

– Потому что вы могли выстрелить сразу, как вошли.

– Вы всё пытаетесь объяснить... – Уголок её рта дрогнул, и девушка усмехнулась. – Каждое движение, каждый вдох. Как будто человек – это задача на бумаге.

– Обычно помогает, – пожала я плечами.

– Моей… матери… не помогло, – зло процедила Татьяна.

– Вы просили её приехать? – тихо уточнила я.

Девушка замерла… этого было достаточно.

– Вы написали Евгении Ивановне, что вам угрожают, – решила продолжить разбираться я. – Она приехала помочь. Думала, что сумеет договориться или напугать ваших… знакомых. Но… они её убили.

– Вы не понимаете... – болезненно процедила Татьяна.

– А теперь требуют архив…

– Вы ничего не знаете… – уже срывалась на нервы девушка.

– Тогда расскажите.

– Вы пришли не слушать… – зло процедила она. – Вы пришли рыться в моём белье.

М-да… кажется, она себя накручивает.

– Я пришла найти способ заставить вас оставить тётушку в покое, – произнесла спокойно и уверенно.

Татьяна вздрогнула, будто не ожидала честности.

– Значит… это доктор подал такую мысль? – нахмурилась Киснемская.

Теперь уже замерла я. Откуда она знает о разговоре с Бырдиным?