– И Татьяне эта жизнь нравилась? – уточнила я.

– Очень, – почти с отчаянием выдохнула Дарья. – Всё обожали – матушку, театр, переезды. А сюда приехали… – она замялась, подбирая слова, – будто их в сундук посадили да крышку захлопнули.

Я медленно кивнула.

– Ты говорила, что в доме ходили и другие слухи. Что ещё?

Дарья снова оглянулась по сторонам, словно из шкафа сейчас выйдет сама покойница и велит ей не распускать язык.

– Говорили… – начала она и зашептала так тихо, что мне пришлось наклониться, – Татьяна Анатольевна влюбились. Ещё там, за границей. В какого-то актёра или певца. Молодой был, красивый. Они, говорят, замуж хотели. А Евгения Ивановна как узнали – так и воспротивились, и очень скоро барышню сюда. Прямо спешно, будто пожар гасили.

Ираида Степановна тихо ахнула.

– Ты уверена?

– Про мужчину – нет, сударыня. Люди судачили. А вот что жизнь у неё отняли, сама говорила. Не раз. Я ещё тогда туточки новенькая была, всё боялась рядом попадаться, когда она сердится. Ходили по комнате и твердили: «У меня жизнь отняли». И всё – из важности, мол, из заботы... чтобы не вышло ничего… Видимо, того, что вышло из матери.

Вот это уже было по-настоящему интересно. Молодая женщина, выросшая в театральной среде, привыкшая к свободе, мужскому вниманию, к матери как к солнцу, вокруг которого всё вращается. И вдруг – Рязань, бабушка, тишина, правила, скованность… и… отнятая любовь.

– И она считала, что это сделала Капитолина Петровна? – спросила я.

– Так и думала, – подтвердила Дарья. – Что бабушка всё устроила. Что она и матушку настроила. Будто спасает и уберегает. А на деле – в тюрьму посадила. Бабушку почитала тюремщицей, а мать – судьёй несправедливым. Это их слова были, я сама слыхала, вначале-то постоянно бормотали.

– И долго это продолжалось? – спросила тётушка.

– Потом всё как-то устоялось, – Дарья пожала плечами. – Барышня, Татьяна Анатольевна, сделались тихие, рисовать начали, да всё больше молчали. Но доброты душевной в доме оттого не прибавилось. С бабушкой жили уважительно, да только холодно. А с матушкой… сами видели, от горькой обиды и видеть её не хотели. Считали, что её предали.

Я почувствовала, как тётушка посмотрела на меня. Конечно, после этого рассказа становилась понятна и холодность Татьяны с бабушкой, и её нежелание общаться с матерью.

Вот только оставалось непонятно, кто убил Евгению и главное зачем? При том, что все гости ушли и в доме осталась только семья и прислуга.

– Спасибо, – поблагодарила я горничную. – Ты очень помогла.

Дарья тут же всхлипнула снова, будто только и держалась на том, чтобы говорить по делу.

– Господи, сударыня… неужто и вправду отравили?

– Я такого не говорила, – строго посмотрела на неё.

– Но ведь… – растерянно произнесла Дарья, но я решила оставить вопрос без ответа.

Мы вышли из дома, когда время уже приближалось к обеду. У забора толпилось больше людей, чем утром, словно началась ярмарка.

Среди любопытных я заметила мужчину с записной книжкой. Он настойчиво пытался разговорить городового, одновременно изображая невинный интерес к здоровью Капитолины Петровны. Городовой отпихивался лениво, а значит, судя по всему, разговор уже состоялся и теперь оставалось только торговаться за подробности.

– Репортёр, – сказала тётушка, проследив за моим взглядом. – Из «Губернских ведомостей».

Я кивнула, подтверждая свою догадку, и мы пошли к экипажу.

Дома, устроившись после обеда с чашкой чая у окна, я задумалась над вопросом, который ещё недавно показался бы мне совершенно нелепым: как расположить к себе полицейского пристава, чтобы быть в курсе расследования. В прежней жизни подобной проблемы не существовало. С полицией я работала постоянно, следователи появлялись у меня в кабинете чаще некоторых коллег, ведь одним делом занимались. Никому не приходило в голову удивляться, отчего судмедэксперт интересуется покойником.

Здесь же я была молодой учительницей, которая успела поспорить с судебным врачом, устроить самостоятельный опрос прислуги, и тем самым едва не довести до истерики полдома.

Исходная позиция, мягко говоря, не блестящая.

К счастью, у маленьких городов имеется одно полезное качество: новости в них распространяются быстро. Уже на следующий день Платон Аристархович сообщил, что Руднев к следующему полудню снова собирается к Киснемским – повторно опрашивать слуг, осматривать комнату Евгении и разбираться с тем, что успело всплыть после первого суматошного утра.

– А вы откуда знаете? – я оторвалась от книги и подозрительно покосилась на доктора

Платон Аристархович, выкладывая на стол пакетики с лекарствами, оскорблённо поднял брови.

– Сударыня, Рязань город маленький, а я пока ещё не оглох. К тому же, меня самого могут пригласить на вскрытие. После вашего вчерашнего выступления Савелий Петрович, полагаю, захочет иметь побольше свидетелей при торжестве собственного диагноза.

– И вы рады в этом участвовать? – хмыкнула с раздражением.

– Рад? – Платон Аристархович шумно засопел и поправил пакетики так, чтобы они лежали ровно. – Я врач, а не дрессированная лошадь на ярмарке. Но ежели Барсов опять начнёт объяснять всё нервами, волнением и слабым женским сердцем, боюсь, мне придётся испортить ему настроение.

Я медленно поставила чашку. Вот это уже было интереснее.

– Значит, вы тоже не уверены, что смерть естественная? – спросила я.

Бырдин бросил на меня тяжёлый взгляд:

– Я лишь сказал, что не люблю поспешных заключений. Особенно когда они дурно пахнут.

На этом наш разговор завершился, потому что тётушка принесла чай. Она не одобряла, когда мы с доктором за столом обсуждали что-то непонятное. Ей казалось, что мы состоим в тайном обществе, куда её не пригласили.

Но… после этого разговора мне окончательно стало ясно, куда я отправлюсь завтра.

Ираида Степановна, разумеется, была против. Я, разумеется, объяснила, что собираюсь всего лишь прогуляться: доктор сам велел больше двигаться, майское солнце полезно для здоровья, а продолжительное сидение в доме, насколько мне известно, ещё никого не сделало крепче.

Тётушка молча смотрела, как я застёгиваю перчатки. В её взгляде читалось настолько ясное «мы обе знаем, куда ты идёшь и зачем», что продолжать спектакль стало даже немного стыдно.

У дома Киснемских дежурил всё тот же городовой, уже достигший, похоже, высшей степени служебного равнодушия. Он лениво посмотрел на меня, пристроившуюся возле дерева рядом с забором, усталым взглядом и отвернулся.

Ждать пришлось дольше, чем я рассчитывала. Наконец дверь распахнулась и на крыльцо быстрым шагом вышел Руднев, что-то бросил стоявшему возле двери городовому, натянул перчатку и направился к воротам. По напряжённой складке между бровей было видно, что утро выдалось не из приятных. Он сразу заметил меня, остановился и посмотрел с таким выражением… будто я ещё одно несчастье, свалившееся на его голову.

– Опять вы, – выдохнул раздражённо пристав.

– И вам добрый день, Дмитрий Сергеевич... – улыбнулась я самой любезной улыбкой, на какую была способна.

– В добрый день приличные барышни не устраивают засаду, – зыркнул он исподлобья.

– Я польщена. Значит, вы меня заметили. – Моя улыбка стала ещё шире.

– Не заметить вас трудно, – вздохнул мужчина. – Особенно когда вы прячетесь за деревом, которое раза в три уже вашей юбки.

Вот ведь зараза. Я кашлянула, будто именно этого и добивалась.

Руднев двинулся дальше, но я зашагала рядом и спросила:

– Дмитрий Сергеевич, вы же не рассчитываете сбежать, ничего мне не рассказав?

– Именно на это я и рассчитываю, – отозвался он устало.

– А если обижусь? – Я решила немного пофлиртовать и даже чуть склонила голову.

– О-о-о, я как-нибудь переживу и это испытание, – внезапно улыбнулся Руднев.

– Вы черствы… – разочарованно протянула я.