– Я полицейский пристав, – хмыкнул мужчина. – Сие входит в должностные обязанности.

Я всё-таки усмехнулась.

– Тогда хотя бы скажите, куда идёте, – пошла я на новый приступ.

Руднев остановился, сложил руки за спиной и посмотрел на меня сверху вниз с явным желанием послать подальше. Сдерживали его, видимо, только моральные принципы.

– Сударыня Васильчикова, – наконец сухо произнёс Руднев, – я, конечно, ценю вашу живость ума и ваши попытки вообразить себя… кем бы вы там себя ни воображали, но в помощи пока не нуждаюсь.

– Пока? Очень обнадёживающее слово… – Я даже постаралась выглядеть воодушевлённой.

– Не обольщайтесь. Не думаю, что когда-либо испытаю потребность в дамском варианте… Огюста Дюпена.

Я моргнула. Вот уж чего не ожидала – так это литературной колкости.

– И часто вы читаете французские романы? – изумилась я.

– Достаточно, чтобы отличать литературные упражнения от настоящего расследования.

– Дюпен, между прочим, не состоял в полиции и именно поэтому видел то, мимо чего они проходили.

– Стало быть, себе вы уже отвели роль великого сыщика, а мне – полиции, которая непременно должна опозориться? – поднял бровь Руднев.

– Пока вы довольно старательно придерживаетесь этих ролей.

Он фыркнул, и вот тут я заметила, что Руднев не просто терпит разговор – он ему нравится. Впрочем, не настолько, чтобы он согласился в этом признаться даже самому себе.

– Горячка, – пробормотал он, снова двигаясь вперёд, – удивительная вещь. Иные после неё теряют память, а вы, кажется, потеряли последние остатки скромности.

– Скромность у меня и раньше была слабым местом.

Я уже открыла рот, собираясь продолжить спор о сыщиках, как вдруг поймала себя на простой и довольно обидной мысли. Большей части литературных детективов, которыми я развлекалась в поездах и после ночных дежурств, ещё попросту не существовало: ни Холмса, ни Пуаро, ни мисс Марпл. Даже само представление о сыщике, каким его знала я, здесь ещё только собиралось народиться.

Мозг поспешно перебрал доступные варианты и выдал разве что инспектора Бакета у Диккенса, но размахивать им перед Рудневым как высшим достижением криминалистической мысли мне показалось совсем уж жалким.

Пристав заметил паузу и разумеется, понял по-своему.

– Вот именно, – удовлетворённо протянул он. – Поэтому ступайте домой, читайте приличные книги и оставьте полиции удовольствие расследовать дела без помощи доморощенных гениев.

– С удовольствием оставила бы. Но вы не производите впечатления человека, которого разумно надолго оставлять без присмотра.

– Вы сейчас со мной флиртуете или дерзите? – нахмурился мужчина.

– Пытаюсь спасти следствие от пагубной самоуверенности… – хмыкнула в ответ.

– Тогда вы явились не по адресу. Самоуверенность – это скорее по вашей части.

Он деловито обошёл меня, я же вновь спокойно пристроилась сбоку. Несколько шагов Руднев делал вид, что меня не существует.

– Сударыня, – наконец проговорил он, не поворачивая головы, – вы ведь понимаете, что я вполне могу велеть городовому отвести вас домой?

– А я могу закричать на всю улицу, что пристав препятствует поискам убийцы.

– И весь город решит, что вы начитались бульварных романов.

– Тогда… тогда… тогда я заплачу!

– Что? – Руднев даже сбился с шага.

– Громко. – Я уже сама едва удерживалась от смеха.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом устало потёр переносицу.

– Думаю… горожане решат, что я вас соблазнил и бросил. В таком случае поводом для сплетен буду уже я... Вы, кажется, прекрасно понимаете, насколько нечестными средствами пользуетесь.

– Вот видите, – произнесла с улыбкой. – Вы, наконец, начали признавать мои способности.

– Ни в малейшей степени, – печально заявил он мне в ответ, но уголок рта у него всё-таки дрогнул.

Мы шли довольно долго. Майский день выдался ясным и ветреным; солнце пригревало, но порывы холодного воздуха то и дело пробирались под шаль. Мимо тянулись телеги, прохожие обходили глубокие колеи, откуда-то издалека доносился звон колокола. Постепенно улицы начали меняться. Стало больше трактиров и постоялых дворов, возле которых стояли брички и коляски. Навстречу всё чаще попадались люди с чемоданами и узлами. Извозчики не лениво ждали клиентов, как в центре, а вертелись вдоль дороги, высматривая приезжих. Потом до меня донёсся знакомый запах – уголь. Дальше послышались свистки, крики, металлический звон, какой бывает только возле железной дороги.

– Вы идёте к вокзалу, – удивилась я.

– Блестяще, – отозвался Руднев. – Надеюсь, теперь вы удовлетворили любопытство?

– Только раздразнила...

– Я почему-то так и подумал.

– Кого встречаете? – деловито осведомилась я.

– Вас это не касается.

– Значит, кого-то важного…

Руднев ничего не ответил, но и этого оказалось вполне достаточно.

Вокзал появился впереди неожиданно – длинный, основательный, шумный. Несколько корпусов, соединённых между собой переходами, высокие окна, крытая часть платформы, толпа возле входа. Не столичный дворец, конечно, но для губернского города место выглядело почти отдельным миром. Здесь всё двигалось: крестьяне с корзинами, купцы, чиновники, военные, дамы с детьми, носильщики… В зале ожидания пахло угольным дымом, мокрой шерстью, табаком, дорожной пылью и… едой из буфета. Где-то плакал ребёнок, кто-то ругался из-за багажа, звякал колокольчик.

Я невольно замедлила шаг. В моём времени вокзалы были другими – светлыми, стеклянными, с электронными табло, с кофе в бумажных стаканах и раздражёнными людьми, которым всегда не хватает розеток. Но ощущение оказалось неожиданно знакомым: дорога и… ожидание. Чужие судьбы, пересекающиеся на несколько минут.

Руднев остановился у выхода на платформу.

– Всё, – сказал он. – Дальше вы со мной не идёте.

– Почему?

– Потому что я и без того совершил непростительную ошибку, позволяя вам идти рядом.

– Это не ошибка. Это капитуляция перед очевидным.

– Нет, сударыня. Это временная слабость в связи с утомлением.

– Тогда я тем более обязана подобное использовать.

Он посмотрел на меня долго и мрачно.

– Я встречаю важное лицо из столицы, – сказал он наконец. – И, если вы попытаетесь сейчас вмешаться, я, клянусь, велю первому же жандарму сопроводить вас домой.

– Во-первых, жандарма тут пока не видно. –Я машинально огляделась. – Во-вторых, откуда вы знаете, может, в моём лице вы найдёте незаменимого помощника?

Ответить он не успел. Сначала задрожали рельсы, потом раздался далёкий протяжный гудок. Люди на платформе зашевелились: кто-то подтянул ребёнка ближе, носильщики подняли багаж, дамы поправили шляпки. Вдалеке появился дым: тёмный, густой, клубящийся. Через несколько секунд из него проступил локомотив. Он приближался тяжело грохоча и выпуская пар, будто огромное чёрное животное, которое человек каким-то невероятным образом сумел приручить.

Я всегда любила поезда. Конечно, поезда в моё время были быстрее и куда удобнее, но что-то внутри всё равно дрогнуло от знакомого восторга. В железной дороге вообще было больше настоящего колдовства, чем во многих человеческих фантазиях: огонь, вода, металл – и вдруг десятки тонн движутся туда, куда приказал человек.

Локомотив медленно вполз на станцию. Пар застелился по платформе, запах угля стал густым, почти горьким. Загрохотали колёса, визгнули тормоза, и через несколько мгновений вокзал будто взорвался движением: распахивались дверцы, из вагонов передавали саквояжи, корзины, шляпные коробки. Некоторые из пассажиров сразу бросились обнимать встречающих, другие ругали носильщиков, кто-то пытался одновременно удержать ребёнка, собаку и дорожный плед.

Толстый купец возле нас вытянул шею, две его дочери перестали изображать светскую невозмутимость, а офицер с большим чемоданом вдруг расправил плечи.

Руднев тоже изменился. Совсем чуть-чуть: встал прямее, подобрался. И я сразу поняла: тот, кого он ждёт, уже появился. Я проследила за его взглядом. Из вагона вышел высокий мужчина. Не торопясь, не оглядываясь растерянно, как приезжие, впервые оказавшиеся в чужом городе. Он стоял с таким видом, будто всё вокруг лишь надоедливые декорации к его жизни.