– Ольга Алексеевна, – произнесла она. – Надеюсь, вы не слишком утомились от беседы.

– Напротив. Я вообще люблю узнавать, кто и зачем интересуется моей особой.

Её взгляд стал на миг неподвижным.

Александр Карлович шагнул к двери, явно намереваясь выпроводить меня раньше, чем мы обе скажем ещё что-нибудь, способное испортить ему и день… и следствие.

– Я провожу вас, – заявил он.

– Не стоит, – всполошилась я. – Я умею сама находить выход.

– Не сомневаюсь, – сухо ответил мужчина. – Вопрос лишь в том, зачем вы до этого входите в запрещённые места.

У самой двери я всё-таки обернулась. Татьяна уже сидела на стуле. Именно на его, а не в гостевом. Очень изящно, очень естественно, как будто место пустовало исключительно для неё. Александр Карлович стоял у окна, и по его лицу было невозможно понять, раздражён ли он, смущён ли, или просто устал от двух женщин, каждая из которых пыталась играть с ним в свою игру.

Но когда он перевёл на меня взгляд, я увидела то, что было важнее любых слов – интерес. Не мужской, не светский, не тот ленивый, с каким смотрят на занятную барышню в провинции. Нет. Профессиональный. Холодный. Опасный.

Он уже не считал меня просто дурочкой с амбициями. И это было одновременно победой… и очень плохой новостью.

Когда я вышла из участка на улицу, майский воздух показался вдруг остро-холодным, почти осенним. Я медленно пошла домой, не замечая ни луж, ни телег, ни прохожих.

В голове у меня крутились сразу три мысли.

Первая: Александр Карлович куда умнее и опаснее, чем мне хотелось бы.

Вторая: Татьяна явно ревнует и имеет планы на «столичную штучку».

И третья, самая неприятная: с этой минуты за мной, вероятнее всего, будут наблюдать.

Что ж. В прежней жизни мне не раз приходилось проходить проверки. Привычка ходить «под колпаком» у меня была и уже не сильно тогда волновала. Но здесь, в середине девятнадцатого века, в новом теле и в новых обстоятельствах, мне придётся учиться этому заново.

Главное – теперь тщательнее следить за своими словами и не произнести ещё что-то такое же «интересное» в присутствии надворного советника.

После разговора в участке я несколько дней почти не выходила из дома. Ибо каждый раз, стоило мне отправиться на прогулку, ноги сами приносили меня к особняку дальних родственников. Это было мучительно, особенно осознавая тот факт, что Бретцель наверняка пройдётся теперь по комнате Евгении частым гребнем.

Уж очень ему не понравились мои находки. Но именно там мне сейчас и не следовало показываться.

Во-первых, потому что я уже и без того успела приобрести у Александра Карловича славу женщины неуправляемой, упрямой и вредной. Едва ли он обрадовался бы, увидев меня на пороге дома Киснемских ещё раз.

Во-вторых, потому что Татьяна Анатольевна после той сцены в участке, где она явилась за надворным советником, как ревнивая жена за загулявшим мужем, смотрела бы на меня уже не холодно, а с явным недовольством. А недовольные женщины, если они при этом ещё и умны, редко совершают глупости… при свидетелях. Но гадят при этом весьма искусно. Я же не имела ни малейшего желания становиться удобной целью для её интеллекта. А так как заставить себя не ходить туда, гуляя по улицам, не представлялось возможным, я сидела дома.

И это было… странным, так как весь остальной город теперь жил Киснемскими.

Точнее, жил сразу несколькими вещами: смертью Евгении Ивановны, полицией в их доме, приездом столичного чиновника, плохим состоянием Капитолины Петровны и тем общим предвосхищающим трепещущим ужасом, который испытывают провинциальные люди, когда понимают, что чужая семейная драма наконец-то стала достоянием общественности и о ней можно говорить без притворства и оглядки.

Хотя Ираида Степановна после смерти Евгении Ивановны наведывалась к Киснемским почти ежедневно. Иногда с утра и до сумерек, иногда лишь на несколько часов. И порою возвращалась такая уставшая, будто не сидела возле постели больной золовки, а сама таскала дрова, воду и весь этот тяжёлый дух, в котором уже смешались лекарства, страх, церковное благочиние, полицейская настороженность и близость… ещё одной смерти.

Так я и жила – в ожидании и невозможности что-либо сделать.

Но на третий день после разговора в участке Капитолине Петровне стало хуже. Ей, кажется, наконец сообщили о смерти дочери, ибо больше скрывать наличие толпы полиции в доме стало просто невозможно. А Бырдин, как всегда, навестивший нас, выслушав тётушкин рассказ, только поджал губы и тяжело сказал:

– Ну-с, теперь уж всё пойдёт быстро. Старшая Киснемская, видно, и без того держалась на одном упрямстве, а после такого потрясения… – Он развёл руками. – Сердце, нервы, возраст. Тут, увы, любое, даже самое искусное врачевание не поможет.

– Её врач сказал то же самое? – удивлённо спросила я.

– А что ему ещё говорить? – буркнул Бырдин. – Если больная уж одной ногой за порогом, очень трудно изображать торжество медицины.

Он сидел у нас в столовой, уже выпив две чашки чаю и съев все Фенины булочки, после чего настроение у него обычно делалось чуть менее человеконенавистническим.

– При ней всё время кто-нибудь есть? – спросила я.

– Да как же не быть, – вмешалась тётушка. – Там теперь без конца люди. То семейный доктор, то сиделка, то слуги, то Руднев, то этот… петербургский.

Она не назвала его по имени, но и не было нужды. Мы обе прекрасно поняли, о ком речь.

– Бретцель там сидит безвылазно? – спросила я так небрежно, как только могла.

Тётушка посмотрела на меня устало и проницательно, как умеют смотреть только женщины, уже много повидавшие на своём веку и потому отлично знающие цену наигранному равнодушию.

– Не безвылазно, но бывает часто. Разговаривает, пишет, спрашивает и, кажется, всем мешает.

– Это на него похоже, – пробормотала я.

– Что? – переспросила Ираида Степановна.

– Ничего, продолжайте, – улыбнулась я.

Тётушка сняла очки, протёрла их краем салфетки и снова надела.

– Капитолина Петровна теперь почти всё время лежат с закрытыми глазами. Но ум у них, кажется, ещё в порядке. То вдруг лежат, будто никого не видят, а то откроют глаза и таким голосом скажут – у всех душа в пятки. Вчера, например, велели выставить из комнаты сиделку, потому что та, по их словам, слишком громко причитает о её смерти.

– Прекрасная женщина, – я невольно улыбнулась.

– Не смейся, – нахмурилась тётушка, но тоже чуть смягчилась. – При всём том жаль их страсть как. Такая жизнь была, такой дом, такие люди вокруг, заграница… а теперь всё сжалось до постели да лекарств.

Феня, носившая из кухни тарелки, тут же встряла, как человек, глубоко убеждённый, что хозяйские разговоры без неё непременно свернут не туда.

– А я вам так скажу, что барыня Капитолина Петровна ещё всех переживут, – заявила она, ставя супницу с таким видом, будто изрекает житейскую мудрость. – Эти старые барыни, они знаете какие? Их ни хворь, ни горе не берут.

– Феня, – устало произнесла тётушка.

– А что Феня? Все так говорят.

– Кто – все? – вздохнула Ираида Степановна.

– Дык, с кем говорила... на рынке, у колодца, у лавки Щербакова. Одни говорят: старая барыня нотариуса требует. Другия – что уже священника. Третия – что у них в доме ночью опять крики были, не иначе как наследство делят раньше срока.

– А разве же не всё Татьяна наследует? – Я подняла голову.

Феня даже немного смутилась от того, с какой быстротой я вцепилась в её слова.

– Так это… болтают, что нотариуса туда звали. Может, и лишат меньшую денег-то…

– Кто болтает? – сразу вскинулась тётушка.

– Да кто угодно, матушка. Город ведь маленький. Утром ещё извозчик с соседней улицы говорил, что видел господина нотариуса входящим к Киснемским. В чёрном сюртуке, с бумагами, а после него, говорят, и Руднев снова явился.

Я положила ложку на стол. Нотариус… вот это уже было не сплетней, а событием.