Барсов посмотрел на меня, как хороший учитель на плохую ученицу.

– Усомниться в чём?

– В естественности этой смерти, – взяла я себя в руки.

– Вот как… – с усмешкой протянул Барсов.

– Да, – мне его мимика стала неприятна.

– И на каком же основании? – спросил он, явно уже решив, что развлекается.

Я сделала полшага вперёд.

– На том, что поза покойной не соответствует смерти от нехватки воздуха, – сказала я. – На том, что лицо не имеет синюшного оттенка. Да и других наружных признаков, присущих подобному, не наблюдается.

Барсов выслушал меня с выражением вежливого изумления.

– Сударыня, – произнёс он мягко, почти ласково, и от этого мне захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым. – Позвольте осведомиться: вы по образованию кто?

– Учительница… – пересилив себя, проговорила я.

– Вот именно.

Видимо, он считал, что на этом разговор исчерпан, но я не заткнулась.

– Учительница, – согласилась я. – Однако зрение и здравый смысл пока не принадлежат исключительно медикам.

Пристав едва заметно дёрнул усом. То ли скрывал улыбку, то ли просто проверял, крепко ли тот сидит. Барсов же посмотрел уже без всякого веселья.

– Здравый смысл, сударыня, как раз велит не делать выводов о причинах смерти прежде вскрытия, особенно человеку, не обученному предмету.

– Я не делаю вывода. Я говорю, что здесь есть основания для сомнения.

– А я говорю, что ваше сомнение – плод впечатлительности.

– Впечатлительность не расслабляет трупу мышцы лица…

– Вы измеряли ей тонус?

– Нет, но я же вижу...

– Вот именно – видите, – перебил он. – А видеть – ещё не значит знать. Дамы вообще склонны приписывать трагедию всякому событию. Особенно если накануне в доме был шумный вечер.

Я услышала, как тётушка тихо втянула воздух. Он оскорбил не только меня, а сразу весь женский пол, что в некотором смысле раскрывало его «картину мира».

– А мужчины, – заявила я, не стерпев, – склонны приписывать впечатлительности всё, чего не хотят замечать.

Это было уже слишком. Платон Аристархович прикрыл глаза. Пристав шагнул вперёд.

– Довольно, – сказал он негромко, но с нажимом. – Савелий Петрович делает своё дело. Сударыня, вы же здесь вообще частным образом.

Барсов же, кажется, окончательно утвердился в собственной правоте.

– Осмотр тела надлежит продолжить без публики, – заявил он. – А барышне, полагаю, полезнее выпить воды и не читать французских романов.

Вот тут я действительно едва не потеряла над собой контроль.

Не потому, что он был груб. А потому, что он был слишком самодоволен.

Но тут тётушка крепко взяла меня под локоть. Это было сделано так твёрдо, что я послушалась.

– Пойдём, – сказала она шёпотом и повела из комнаты. – Сейчас не время.

Сейчас? Мне хотелось переспросить: а когда, интересно, бывает время спорить о смерти, если не в присутствии патологоанатома? Но я последовала за ней.

----

[1] Внезапная сердечная смерть (ВСС) – это естественная ненасильственная смерть от проблем с сердцем.

В коридоре оказалось прохладнее, чем в спальне Евгении Ивановны. Откуда-то тянуло сквозняком, но я всё ещё чувствовала злость после разговора с Барсовым, поэтому холод даже пришёлся кстати.

– Ты сошла с ума, – прошептала тётушка, едва мы отошли на несколько шагов.

– Нет. Я права! – тут же ответила возмущённо.

– Даже если права, нельзя же так…

– Почему? Потому что он мужчина?

– Потому что мы в чужом доме… тут покойница… полиция, а ты… учительница…

Она осеклась, я тоже замолчала. Договаривать не требовалось. Не врач, не судебный медик… всего лишь… учительница словесности.

Я выдернула руку из тётушкиных пальцев чуть резче, чем следовало, и глубоко вдохнула.

– Где Татьяна? – спросила, стараясь унять нахлынувшее раздражение.

– Что? – растерянно моргнула Ираида Степановна.

– Мне нужно узнать, кто приносил Евгении питьё ночью и кто видел её последней.

– Ольга…

Но я уже не слушала.

В ярости есть замечательное свойство: она придаёт телу сил больше, чем все укрепляющие бульоны тётушки и наставления Бырдина. Так что я стремительно пошла по коридору.

Первой попалась Марфа – та самая служанка, что утром нашла Евгению. Она стояла у буфетной, прижимая к груди пустой поднос, и вид у неё был до сих пор ошеломлённый.

– Марфа, – негромко окликнула я, а она дёрнулась так, что край подноса стукнул о стену.

– Сударыня…

– Это вы нашли Евгению Ивановну?

– Я, – прошептала женщина и перекрестилась.

– Во сколько?

– Да уж к восьми, должно быть. Кофий понесла, как велено.

– Кто велел?

– Ещё с вечера распоряжение было. Барышня приказали.

– Какая барышня?

– Так… Татьяна Анатольевна… – служанка заморгала.

– А ночью что-нибудь слышали? Голоса, шаги?

– Ничего я не слышала, сударыня. Мы в людской спим.

– Кто ночует ближе всех к комнате Евгении Ивановны?

– Дарья, горничная.

– Где она?

– Там, наверху… нет, в кладовой… нет, я сейчас… – она уже готова была броситься бежать и разыскивать, но я придержала её.

– Марфа. Когда вы вошли утром – как именно всё было? Вспоминайте очень внимательно.

Женщина судорожно сглотнула, на шее у неё дёрнулась жилка:

– Я, значится, постучала. Ответу нет. Ну, думаю, почивают ещё. Вошла тихонько, кофейник поставила… а потом вижу – лежат как-то странно. Я сперва решила, спят. А рука-то вниз свесилась… и лицо… – Она судорожно втянула воздух. – Тут я и закричала.

– Чашка уже стояла на столике?

– Стояла.

– В ней что-нибудь было?

– Было. Отпито немного.

Значит, принесённый утром кофе был не первым…

– Вы и ту чашку приносили?

– Нет, сударыня. Этот, верно, с ночи остался.

– Кто мог принести кофе или другое питьё ночью?

– Да кто угодно… Дарья могла, Митревна. Может, сами барышни.

Именно этого я и опасалась. Большой дом, прислуга, поздний приём, приезжая хозяйка со своими привычками – кто носил воду, кто лекарства, кто убирал посуду, потом попробуй восстанови.

Марфу я отпустила и почти сразу столкнулась с пожилой сухощавой женщиной в тёмном платье. Судя по тому, как она держалась и как остальные служанки уступали ей дорогу, это и была Митревна – старшая среди женской прислуги.

– Сударыня, не до ваших разговоров сейчас, – заметила она, завидев меня. – У нас и так у всех голова кругом.

– У меня тоже, – ответила, стараясь унять раздражение. – Именно поэтому и спрашиваю.

– А вы кто ж такая, чтобы расспрашивать? – прищурилась она.

Хороший вопрос. Сегодня мне его задавали уже не впервые.

– Митревна, я считаю, что смерть Евгении Ивановны может оказаться не такой простой, как все решили, – отрезала я. – И, если ошибаюсь, мои вопросы никому не повредят. А если нет – могут сэкономить время и помочь в дознании.

Это, кажется, подействовало. Старуха помолчала, потом сказала уже тише:

– Спрашивайте.

– Кто подавал питьё Евгении Ивановне после приёма?

– Я носила воду. Дарья – шоколад.

– Шоколад? – невольно вскинула я глаза.

– Старшая барышня на ночь попросили.

– Когда? – я аж почувствовала небольшой зуд внутри.

– Уже после гостей. Часов в одиннадцать, а может, и позже. Гости разошлись, они ещё наверху с кем-то говорили, потом позвонили.

– С кем разговаривали?

– А я почём знаю? – пожала плечом Митревна. – Слышно было только барышню. Голос сердитый.

– После этого кто-нибудь к ней заходил?

– Татьяна Анатольевна вроде заходили.

– Надолго?

– Нет. Скоро вышли.

– Как выглядела Татьяна Анатольевна?

– В каком смысле? – удивлённо приподняла брови Митревна.

– Плакала? Сердилась? Была расстроена? – спокойно уточнила я.

Митревна посмотрела на меня уже с откровенным недовольством, но всё-таки задумалась.