Тётушка побледнела. Я почувствовала, как в комнате слегка изменился воздух, словно все присутствующие сразу мысленно пересчитали не только родство, но и выгоду.
Лебедев продолжил, и тут удар пришёлся уже по мне.
– «Ольге Алексеевне Васильчиковой в знак благодарности за участие, прямоту и честность, мною в сей молодой особе замеченные, назначаю денежный капитал в размере трёх тысяч рублей серебром…»
В первый миг я решила, что ослышалась. Три тысячи рублей? Для меня прежней эта сумма была бы просто небольшой цифрой. Для меня нынешней она означала почти целую жизнь. Учёбу, переезд в столицу, независимость. Свободу от гимназии и возможность не просить о помощи меценатов в каждом следующем месяце.
Я сидела неподвижно. Тётушка повернулась ко мне так резко, будто ждала обнаружить на моём месте кого-то совсем другого.
– Ольга… – выдохнула она.
– Я ничего не знала, – ответила так же тихо, и это была чистая правда.
Лебедев дочитал до конца остальное – распоряжения по дому, некоторые личные вещи, которые передавались поимённо. Но главная беда уже случилась. Потому что, едва слова «три тысячи рублей» прозвучали в комнате, всё прочее перестало иметь значение.
Я почувствовала на себе взгляд и подняла голову. Татьяна пристально смотрела на меня. Не заплаканно и растерянно. Нет. Глаза её были сухи и страшно, очень страшно ясны. В них не было вопроса, только одна холодная, тонкая, как игла, мысль: «Теперь всё объяснилось».
Она не сказала ни слова, пока нотариус не закончил. Не сделала ни одного замечания, не устроила сцены. И именно это было хуже всего.
Когда формальности завершились, Лебедев спросил, нет ли вопросов. Тётушка, белая как простыня, ещё раз уточнила:
– Простите… может быть, Капитолина Петровна… в бреду… или я не знаю… то есть… я хочу сказать: не могла ли здесь выйти описка?
– Сударыня, – нотариус посмотрел на неё почти строго. – Завещание было продиктовано в полном рассудке, при свидетелях, с уточнением имён, сумм и оснований. Ошибки быть не может.
Тётушка закрыла глаза. Я понимала её слишком хорошо. Она испытывала не радость, нет. Почти ужас. Потому что деньги, пришедшие в бедный дом таким образом, редко бывают простым облегчением. Они идут, как правило, рука об руку с чьей-то ненавистью.
Когда нотариус и свидетели поднялись, чтобы удалиться, Татьяна тоже встала. Движение её было совершенно плавным, даже красивым. Но красота эта теперь уже не обманывала. Она была похожа на нож в хороших ножнах.
– Александр Карлович, – произнесла она очень тихо, – не оставите ли вы нас на минуту?
Он посмотрел на неё, затем на меня.
– Если разговор касается завещания, я предпочёл бы, чтобы…
– О, – перебила Татьяна и улыбнулась так мягко, что даже я почти поверила бы в вежливость, если бы не её глаза, – я вовсе не стану устраивать сцену. Это было бы недостойно памяти бабушки.
Я почти восхитилась. Почти.
Александр Карлович, видно, тоже не вполне ей поверил, но отступил. Не ушёл далеко, просто отошёл к окну. Этого было достаточно, чтобы соблюсти приличия, и недостаточно, чтобы не слышать при желании каждое слово.
Татьяна подошла ко мне. Близко. Слишком близко. От неё пахло тяжёлыми духами, пудрой и усталостью. На лице – ровная бледность.
– Поздравляю, – сказала она. – Вы, должно быть, не ожидали столь… щедрой платы.
– Татьяна Анатольевна!.. – Тётушка дёрнулась.
– Что? – спокойно спросила девушка, не сводя с меня глаз. – Разве это не удивительно? Человек появляется в доме за считаные дни до смерти матери. Настойчиво интересуется каждой подробностью. Спорит с врачами. Везде суёт свой нос. Влезает в дело моей матери так, будто имеет на это право. И вот оказывается, что всё это было не совсем бескорыстно.
– Вы знаете, что это ложь, – спокойно произнесла я.
– Знаю ли? – Она чуть наклонила голову. – Признаться, до сегодняшнего дня сомневалась. Теперь – куда меньше.
– Замолчите, – сказала тётушка уже не испуганно, а резко. – Это подло.
– Подло? – повторила Татьяна. – Подлостью, Ираида Степановна, я бы назвала не мои слова, а ваше удивительное умение оказаться возле смертного одра в самый подходящий миг.
– Да как вы смеете!.. – Тётушка вспыхнула так, что я испугалась за её сердце.
– Смею, – ответила тихо Татьяна. – Потому что моя бабушка умерла, моя мать умерла, а вы выходите отсюда не убитые горем, а с немалыми деньгами.
Я шагнула вперёд прежде, чем тётушка успела ответить.
– Если вы хотите обвинить нас – обвиняйте. Нам нечего скрывать.
– Я думаю, – сказала Татьяна, – что вы странно, болезненно и неестественно были вовлечены в смерть моей матери с первого же дня. Я также вспоминаю ваше гипертрофированное недовольство её поведением… а ещё произошедшую ссору на том трагичном вечере. И теперь, узнав о завещании, я начинаю понимать причину этого рвения гораздо лучше.
– Татьяна Анатольевна, – вмешался наконец Александр Карлович.
Голос его был негромок, но в нём уже не было той терпеливой сухости, с какой он наставлял меня в участке. Теперь это был голос человека, который требует остановиться, не доходя до предела.
Татьяна медленно повернулась к нему.
– Разве я сказала что-нибудь невозможное?
– Вы, по-моему, сказали уже достаточно.
– А по-моему – слишком мало, – ответила она нервно.
– Не сегодня, – твёрдо настоял он.
Татьяна несколько секунд смотрела на него, и я вдруг очень ясно увидела то, что прежде скорее чувствовала краем сознания: ей нужно было не просто его участие, а его сторона. Его решение, кому верить. И сам факт того, что он сейчас не поддержал её безоговорочно, уже причинял ей боль.
Она отступила.
– Как угодно, – тихо произнесла Татьяна. – Я, разумеется, не стану спорить с человеком, которому поручено искать истину.
Последнее слово она произнесла так, будто о него можно было порезаться. Потом развернулась и вышла из комнаты. Только когда дверь за ней закрылась, я поняла, что всё время стояла не чувствуя собственных пальцев. Так крепко были сжаты кулаки.
– Простите, – сказала тётушка очень тихо и не мне, а, кажется, всем сразу: комнате, умершей Капитолине Петровне, покойному Николаю Петровичу, старому родству, которому сейчас только что вынесли приговор. – Господи, что это делается…
Александр Карлович не ответил. Он смотрел на меня. И это был не тот взгляд, каким он прежде отмечал во мне утомительную барышню, неуместную в следствии. Нет. Теперь в его взгляде жило кое-что иное: неприятное, выдержанное, считающее. Он видел то же, что и я. С этих минут у меня появился мотив, который всякий дурак сумеет понять.
К вечеру город уже всё знал. Я не устаю поражаться быстроте, с какой в провинции рождаются слухи. Они не идут от дома к дому – они будто поднимаются из самой земли, как пар после дождя. Пока мы с тётушкой вернулись, пока Феня поставила самовар, пока я переодела платье и села у окна – Рязань уже успела решить за нас всё.
Решение, разумеется, было не в нашу пользу.
Первой принесла весть Матрёнка. Влетела в кухню с лицом одновременно восторженным и испуганным, как бывает у тех, кто только что наслушался чужой мерзости и ещё не определился, следует ли делиться услышанным или сперва поплакать.
– Матушка, – зашептала она Фене, а та, конечно, тотчас позвала меня. – На улице говорят… говорят, будто Ираида Степановна старую барыню окрутить сумели. Что всё через жалость да через нотариуса. Что при смерти-то легко человека на что угодно уговорить.
– Кто говорит? – Феня фыркнула так зло, что самовару, кажется, стало неловко.
– Все.
– Все – это никто, – отрезала Феня. – Ты мне имена скажи…
Матрёнка покосилась на меня и понизила голос до священного шёпота:
– А ещё говорят, будто барышня Ольга неспроста всё в доме вынюхивали. Что не из одной любви к правде, как всем представлялось. Что если уж человеку такие деньги оставили, значит, он и вертелся недаром.
