Рядом стоял графин – тяжёлый, стеклянный, с тёплой водой. Я стукнула им с такой злой, бессмысленной силой, будто он и был источником всех моих бед, – графин ударился о край стола, лопнул с сухим, почти музыкальным хрустом, и вода вместе с осколками хлынула на бумаги, столешницу и пол.

Мы оба застыли. Капли брызнули мне на подол. Я разжала ладонь, и ручка с осколком, звякнув, завертелась на полу. За дверью тут же загрохотали сапоги. В кабинет влетел городовой, молодой, рыжеватый, с лицом честным и совершенно лишённым воображения.

Нижний чин увидел меня... Бретцеля... стол и пол, усыпанные стеклом и водой… У надворного советника при этом так покраснело лицо, будто ему только что дали пощёчину.

И – что удивительнее всего – уголок рта у городового дрогнул.

– Извиняюсь, – пробормотал нижний чин, кашлянул в кулак и очень быстро прикрыл за собой дверь.

Я стояла, дыша тяжело и зло. Под ладонью чувствовалась мокрая кромка стола. Вода стекала на пол и уже собиралась в лужицу.

Бретцель молчал. Оцепенение длилось одно мгновение, не больше. Потом Александр Карлович медленно снял с мокрой бумаги часы, отложил их на сухое место, поднял на меня глаза и выговорил очень тихо и сухо:

– Я вас слушаю.

Говорила быстро, глотая воздух и вытирая мокрые пальцы о юбку, потому что перед глазами всё ещё стоял тот переулок, серый платок Татьяны, английская речь, забор с занозами и слова, от которых дело вдруг приняло совершенно другой оборот.

– Я увидела её из окна лавки, – начала торопливо, – Татьяну. Она шла, одетая словно простолюдинка. Простое тёмное платье, серый платок, без перчаток. Повернула в переулок, куда ей ходить незачем. Я вышла за ней… Да, одна. – Я вытянула руку, видя, что меня вновь хотят прервать. – Да, вы можете ещё раз прочесть мне проповедь, но позже. Я проследила... За покосившимся забором она встретилась с мужчиной. Худой, среднего роста, в тёмном сюртуке, шляпа низко надвинута на глаза. Лица толком не видела. И они… говорили по-английски.

На слове «по-английски» Бретцель моргнул. Один раз. Но для Александра Карловича это уже почти равнялось восклицанию.

– Дословно, о чём был разговор, – бросил надворный советник.

– Так и пытаюсь... – Я провела ладонью по лбу: кожа была липкая от жары и злости. – Мужчина требовал бумаги. Именно бумаги. Потом Татьяна сказала: архив уже не в доме. Потом мужчина – что они слишком опоздали… Татьяна заявила, что после завещаний кто-то всё переместил. На его возражения Киснемская ответила: не кто-то, а она… Ольга… то есть я.

– Продолжайте, – тихо выдавил Бретцель.

– Татьяна сказала ещё: она была в комнате, получила деньги, потом пропажа бумаг, вам ещё что нужно? Но тот не согласился. Прямо так и бросил: нам нужен архив, а не подозрения. Потом Татьяна – что ей нужно время. Он – что времени уже было достаточно. И дальше… дальше самое важное: мужчина велел найти консульский архив, шифровальные копии, тетради. Всё. Сказал, что они и так уже опоздали.

Я замолчала на секунду, потому что во рту пересохло, а в кабинете пахло мокрой бумагой и ещё сильнее табаком – Бретцель, сам того не замечая, сжал мундштук лежавшей рядом трубки так крепко, что запах снова распространился по комнате.

– И? – бросил надворный советник.

– И я думаю… – ответила уже медленнее, заставляя себя успокоиться. – Вернее, мне видится тут шантаж… или даже угроза жизни.

Бретцель не шевелился, только пальцы надворного советника легли на край стола и слегка побелели в костяшках.

– Объяснитесь.

– Татьяна, пока жила с матерью за границей, могла попасть в нехорошую компанию. Не обязательно по своей воле. Не обязательно что-то крупное. Может, глупость, может, любимый мужчина, может, бумаги, переданные не тем людям. Скорее всего, именно поэтому её и отправили к бабушке – чтобы вырвать оттуда. Но те, кто держал Татьяну на крючке, нашли её и здесь. Начали требовать архив или бумаги Ивана Матвеевича. Тогда Татьяна написала матери, прося помощи.

– Почему вы так решили?

– Потому что Евгения приехала слишком неожиданно. Не просто навестить больную мать… ведь та болела не первый день. Она ехала разбираться. Я почти уверена. Вот для чего этот показной приём у постели больной. Приехала, встретилась с этим человеком – или с кем-то его круга – и решила, что может их напугать. Что у неё связи, покровители, имя, столичные знакомства... и послала шантажиста к чёрту. Легкомысленно, конечно. За что её и убили, я думаю.

Бретцель наконец двинулся. Медленно отошёл к окну, толкнул створку шире – в кабинет сразу ворвался жаркий, пыльный воздух и звон подвески извозчичьей упряжи.

– А Татьяна? – спросил надворный советник не поворачиваясь.

– А Татьяна, скорее всего, как раз и не хотела смерти матери. Но уже была втянута. Либо слишком запугана. Либо решила спасти себя. Либо надеялась, что всё лишь угрозы и не дойдёт до настоящего убийства.

– Слишком много «может быть».

– Разумеется. Потому что я не следователь. Я экс... – И чуть не поперхнулась воздухом на слове «эксперт». – Я… просто умею смотреть… и видеть связи, а не читать людские души на расстоянии. Но эта цепочка мне кажется правдоподобнее, чем семейная мелодрама с отравлением из-за наследства.

Александр Карлович стоял у окна ко мне спиной, и я видела только линию плеч. Сухих, напряжённых. Шея у надворного советника побледнела над воротником. Пальцы правой руки постукивали по подоконнику – коротко, отрывисто, без всякого ритма. Так человек думает, когда мысль ему не нравится, но выбросить её уже нельзя.

– Вы понимаете, – произнёс Бретцель после паузы, – что если всё это правда, то мы имеем дело не с банальной жадностью, а историей совсем иного рода?

– Потому я и пришла к вам...

Надворный советник чуть повернул голову. Не до конца. Только настолько, что я увидела тень профиля и резкую складку у губ.

– И вы дословно запомнили разговор?

– Почти. Не всё... но важное – да.

– Английский вы откуда знаете?

Вот оно! Я ждала этого вопроса с той самой секунды, как впервые упомянула об этом.

– Не настолько хорошо, как хотела бы, – отозвалась я, стараясь дышать ровнее. – Но различить смысл могла.

– Для учительницы словесности неожиданно. Вы же не изучали его в гимназии.

– Для барышни, у которой весь интерес в жизни был только в книгах и учёбе, – вполне предсказуемо.

Бретцель наконец обернулся. Глаза у надворного советника стали совсем иными – не злыми, не насмешливыми. Слишком внимательными... и это было хуже всего.

– Вы ведь понимаете, что чем больше говорите, тем менее похожи на нормальную барышню?

– Может, я с самого начала была не похожа на то, за что меня здесь принимают.

– Это я уже заметил.

Александр Карлович подошёл обратно к столу, снял мокрую бумагу, переложил на сухой край, потом вдруг вытащил из кармана платок и молча протянул его мне.

Я только теперь поняла, что рука у меня порезана и кровоточит.

– Благодарю, – пробормотала я.

– Не за что. – Бретцель опёрся бедром о край стола и посмотрел на меня сверху вниз. – Итак. В деле появился архив, шифровальные копии, тетради… и, получается, сюда можно отнести обыск у вас дома. Плюс завещание… Татьяна, встречающаяся с неизвестным мужчиной под видом мещанки, и покойная мать, которая, возможно, сочла себя неуязвимой. Складно. Слишком складно.

– Вы опять не верите?

– Я не сказал этого.

– Но думаете.

– Думаю, – медленно вымолвил надворный советник, – что всякая стройная версия особенно хороша для ловушки. И потому мне не нравится она почти так же, как и вам.

Я выдохнула с раздражённым уважением.

– Значит, мы, как ни прискорбно, иногда мыслим одинаково.

– Не льстите себе, – сухо огрызнулся Бретцель, но уже без прежней злости. – Однако… да. Эта линия стоит того, чтобы её проверить.

Снаружи что-то крикнули. По коридору простучал сапогами кто-то из писарей. За дверью мелькнула тень. Мир участка жил своей обычной бюрократической жизнью, а в кабинете между разбитым графином и мокрыми бумагами дело вдруг сдвинулось так резко, что я почти физически это почувствовала.