– Что с ними стало? – Я вся аж подобралась.

– Так как Капитолина Петровна приехала, так к ним и перевезли... а потом…

– Потом?..

– Потом у Киснемских в доме чинили крышу… или печи. Нет… нет, кажется, сырость пошла в нижних комнатах. Капитолина Петровна боялась, что вещи испортятся. Попросила Николая Петровича принять на время пару сундуков к нам. У нас как раз чердак сухой.

– К нам? – У меня похолодело под рёбрами.

– Да. На время.

– И их… потом… забрали?..

Ираида Степановна посмотрела на меня растерянно.

– Вот… вот я и думаю. Один большой сундук она, кажется, забрала. А два малых… – Тётушка медленно подняла ладонь к виску, потёрла кожу так, будто память можно было разбудить трением. – Два малых остались, кажись. Николай Петрович потом спрашивал: «Что делать с белградским хламом?» А Капитолина Петровна махнула рукой. Сказала: «Пусть лежит. Там старые платья да книги. До них никому дела нет». Потом умер Николай. Потом у меня уже сил не было разбирать чердак. Я и забыла.

Кухарка за дверью тихо ойкнула.

– Феня, входи уже. – Я повернула голову. – Всё равно слушаешь.

Женщина вошла с таким видом, будто это не её поймали за подслушиванием, а она сама великодушно решила перестать прятаться. Лампа в руке Фени пахла керосином, жёлтый свет дрожал у кухарки на скулах.

– Так ведь дом старый, – буркнула Феня, – стены тонкие, всё слышно…

– Ты ведь понимаешь, что если не будешь молчать, то нам несдобровать, – нахмурилась я.

– Ради вас-то – конечно, буду, – набычилась женщина.

– Где они? – Я снова повернулась к тётушке.

– Кто? – Капитолина Петровна удивлённо раскрыла глаза.

– Сундуки.

– На чердаке… – побледнела Ираида Степановна. – Если их мыши не съели. За старой колыбелью, кажется. Или за шкапом без дверцы. Господи, Ольга, ты ведь не думаешь…

– Думаю, – тяжело выдохнула я и поднялась.

– Сейчас? – Тётушка тоже попыталась встать, но сразу охнула и схватилась за край моей юбки. – Ночью?

– Ещё не ночь.

– Темно почти!

– На чердаке и днём не солнечный курорт.

– Что?

– Ничего. Я быстро посмотрю.

– Нет, – резко выдохнула Ираида Степановна и вцепилась в мою руку. – Одна не пойдёшь.

– Да господи, барыня, куда одна? – Феня уже поставила лампу на комод и подобрала юбки, будто собиралась штурмовать крепость. – Я с ней. И кочергу возьму.

– На чердак? – уточнила я.

– А мало ли кто там. После таких дел и домовой покажется подозрительным.

– Домового не трогать, – всполошилась я. – Нам нужны сундуки.

– Сундуки так сундуки, – пожала плечами кухарка.

Ираида Степановна дрожащей рукой указала на маленькое бюро у стены.

– Ключи… у Николая Петровича в ящике были старые ключи. Связка. Может, подойдут. Только осторожно, душа моя. Прошу тебя. Осторожно.

Я подошла к бюро. Верхний ящик заедал. Дёрнула раз, другой – дерево скрипнуло так горестно, будто жаловалось на старость и обиду. Внутри лежали давно забытые мелочи: сургучная печать Николая Петровича, сломанный перочинный нож, пуговица от мундира, две визитные карточки с пожелтевшими краями, сломанный карандаш. И под всем этим – связка ключей.

– Нашла? – шепнула тётушка.

– Да, – выдохнула в ответ.

Чердак встретил жаром, пылью и мышиным шорохом. Июньское солнце весь день грело крышу, и теперь под ней стояло душное, застоявшееся тепло, как в печи. Пахло старыми досками, пылью, птичьим помётом, сеном из давно убранных тюфяков и какой-то терпкой, почти сладкой плесенью старых бумаг.

Феня поднялась первой, держа лампу высоко. Тень кухарки прыгала по скатам крыши: огромная, кривая… вооружённая кочергой. Я шла следом, одной рукой придерживая юбку, другой – держась за перила узкой лестницы. Дерево под пальцами было шершавым, липким от старой смолы и летнего жара. Где-то над головой пискнула мышь.

– Только попробуй, гадина, – вскинула кочергу Феня.

– Это мышь, – хмыкнула я.

– Мышь тоже должна понимать, в чьём доме живёт.

– Уверена, ты ей внушаешь уважение, – произнесла, серьёзно качая головой.

Феня покосилась на меня, и в жёлтом свете лампы уголок её рта дёрнулся.

– Ох, барышня. Вот вроде бледная, а язык у вас всё равно живее всех нас.

– Это нервное, – улыбнулась я в ответ.

– Заметно, – покачала головой кухарка.

Чердак был завален вещами из прошлого. Старые стулья без сидений. Рама от зеркала, где вместо стекла зияла чёрная пустота. Коробки с тётушкиными зимними вещами. Детская колыбель с выцветшей голубой лентой. Деревянный манекен для платьев в рваном чехле, отчего на секунду показалось, будто в темноте стоит безголовая женщина. Мешки с ненужными тряпками, связки старых газет, сломанная прялка, подсвечник без чашечки.

– За колыбелью, говорили? – Феня подняла лампу.

– Или за шкафом без дверцы.

– Ага… То есть везде.

Мы двинулись дальше, пригибаясь под низкой балкой. Пыль липла к лицу и забивалась в горло. Я пыталась сдерживать дыхание – и всё равно сухо закашлялась, так, что глаза заслезились.

– Вот. – Феня остановилась. – Шкап без дверцы...и колыбель рядом. Барыня-то помнят.

За старой колыбелью действительно стояли два сундука. Один – плоский, дорожный, с потрескавшейся кожей по углам и ржавыми металлическими накладками. На крышке ещё сохранились обрывки бумажных ярлыков: грязно-белые, с латинскими буквами, размазанной печатью и словом, которое я не сразу разобрала. Потом лампа качнулась, и буквы сложились в Belgrad. Второй сундук был меньше, но крепче. Тёмное дерево, железные полосы, тяжёлый замок. На боку выцветшая наклейка: то ли название гостиницы, то ли станция.

– Ишь ты… – присвистнула Феня. – Прям заграница под крышей валялась.

Я опустилась на корточки и провела пальцем по крышке. Пыль легла серой полосой на кожу.

Замок первого сундука был простым. Ключ подошёл с третьей попытки. Железо хрипло провернулось, крышка открылась с таким стоном, будто сундук возмущался, что его разбудили через столько лет.

Внутри были вещи. Самые обычные, почти смешные после всего нашего напряжения. Шаль с потускневшей вышивкой. Чёрное платье старого фасона, пересыпанное лавандой. Две коробки с перчатками. Веер со сломанной костяной пластинкой. Пучок лент. Небольшой мешочек с пуговицами. Всё пахло сухой лавандой и пылью.

– Платья… – разочарованно фыркнула Феня.

– Рано радуешься...

Я осторожно подняла платье. Под ним лежали книги – французские, немецкие, несколько русских. На внутренней стороне одной обложки красивым почерком было написано: К. Киснемская. Белград. 1869.

Ниже – пакет писем, перевязанный голубой лентой. Я не стала развязывать. Письма были личные, и даже в таком деле чужая интимность всё ещё требовала хоть крошки уважения. Но на одном конверте увидела имя: Евгения. Детская рука, неровная, старательная.

Феня, поняв, что это не просто хлам, притихла.

– Это что же, от дочери?

– Похоже.

– Бедная старая барыня, – неожиданно мягко пробормотала кухарка. – Уж какая строгая ни была, а письма, видно, берегла.

Я не ответила, потому что под письмами нашла несколько сложенных листов, обгоревших по краям. Бумага была плотнее обычной, с водяным знаком. На одном листе сохранились строчки на французском. На другом – какие-то числа в два столбца. На третьем – бессмысленный, на первый взгляд, набор букв, разбитых группами.

Я почувствовала, как весь жар чердака будто разом испарился, а по коже прошёлся холод.

– Феня, лампу ближе.

Кухарка послушно наклонилась.

Свет лёг на листы. На бумаге стояли числа: 17 – 4 – 29 – 11, потом какие-то условные значки, похожие на крестики, дуги, точки. Рядом короткая помета на русском: «по прежнему ключу не читать».

– Это что за тарабарщина? – шёпотом выдохнула Феня.

Даже кухарка поняла, что обычным письмом тут и не пахнет.

– Таблица.

– Какая ещё таблица?

– Шифровальная, возможно.

Феня резко отодвинулась, и лампа качнулась так опасно, что я едва успела придержать её за основание.