– И это, как полагаю, кабинет в полицейском участке?.. – уточнила со вздохом.

– Для подобных бесед я всегда предпочитаю более рабочую обстановку.

– Тогда нам и впрямь лучше покинуть этот дом. Здесь слишком много… ушей.

Бретцель посмотрел на меня с привычным уже выражением тщательно скрываемого интереса.

– А вы довольно прямолинейны... – заметил он с усмешкой

– Говорят, после смерти люди учатся ценить подобное.

– В этом я не сомневаюсь… – скривился мужчина в ухмылке.

Странно, но на улице меня тоже никак не ограничили в передвижении. Даже не посадили в дрожки между двумя городовыми. Мы просто вышли из дома – Александр Карлович в авангарде, я рядом – и пошли вперёд. Любой посторонний, если бы увидел нас со стороны, решил бы, что надворный советник и учительница обсуждают что-то, весьма скучное (судя по кислому лицу барышни и невозмутимому облику мужчины), тему, от которой нельзя уклониться по правилам приличия. Иначе эти двое давно бы разбежались, каждый по своим делам.

Участок помещался в здании, которое снаружи выглядело весьма презентабельно. Жёлтая штукатурка, тёмные окна, крыльцо с двумя ступенями, над входом – скромная вывеска. Внутри пахло бумагой, чернилами, кожей, человеческим потом, пылью и той особой затхлостью, что неизбежно заводится в помещениях, куда приходят слишком много людей с улицы, принося грязь.

Провели меня не в общий зал, где писари скрипели перьями, а один пьяный мужик доказывал, что «кура сама к нему в мешок прыгнула», а в отдельный кабинет. Комната была небольшая, белёная сверху и покрашенная в тёмно-зелёный цвет снизу, на высоту человеческого роста. К тому же весьма прилично обставленная, по нынешним-то меркам: письменный стол, два стула, шкаф с бумагами, карта губернии на стене, печь, окно во двор. В углу у окна – пыльный фикус, который давно пора было полить. Всё здесь выглядело весьма… бюрократично. И мне это, вопреки всему, даже понравилось. Повеяло чем-то привычным и родным.

– Прошу, – указал Бретцель мне на стул.

– Благодарю… Просто хотелось бы уточнить, это допрос или нет?

– Всё зависит от того, насколько разумно вы будете себя вести, – уточнил мужчина.

Я села, он остался стоять. И это, разумеется, было сделано нарочно. Люди вроде Александра Карловича вообще многое делают нарочно, даже когда утверждают обратное.

Несколько секунд надворный советник молча меня рассматривал, будто решал, с какого края удобнее начинать неприятную беседу.

– Сударыня Васильчикова, – произнёс он наконец, – давайте избавим друг друга от ненужного театра…

– С удовольствием, – перебила я его. – Хотя, признаться, в последние дни мне его и без вас хватает.

– Вот именно об этом я и говорю. Вы, кажется, слишком охотно превращаете всё происходящее вокруг в… драму.

– Странно называть «драмой» то, что явно пахнет убийством.

– И всё же пока это не доказано.

– Пока… – снова перебила я мужчину, давно выбившись из образа культурной барышни.

Александр Карлович опёрся руками о стол и посмотрел на меня пристально.

– Ольга Алексеевна… послушайте меня внимательно. Я… не считаю вас убийцей…

А вот это прозвучало… почти обидно.

– Как великодушно, – вновь встряла я, глядя на мужчину исподлобья.

– Не иронизируйте, – выдохнул он, – я говорю серьёзно.

– Тогда я слушаю, – заявила и сложила руки на коленях, как примерная ученица.

– Вы – молодая барышня, – начал Бретцель тем самым терпеливым тоном, которым мужчины любят объяснять «глупым» женщинам устройство мира. – После тяжёлой болезни, насколько я понимаю, после весьма… необычного случая ваша жизнь, вероятно, дала трещину. Это вполне способно произвести на ум впечатлительной особы… специфическое действие. Уездный город, бедный быт, однообразная служба, отсутствие сильных впечатлений – всё это, знаете ли, порой подталкивает молодых женщин к чрезмерному увлечению громкими… сюжетами.

Я слушала и чувствовала, как внутри меня медленно поднимается холодное раздражение.

– Вы полагаете, – вновь перебила его, – что я от скуки взламываю комнаты покойниц?

– Я полагаю, – невозмутимо продолжил Александр Карлович, – что барышня, пережившая собственную… мнимую смерть, легко может пожелать придать своей жизни… яркость, которой ей недостаёт. Особенно если притом начитана и склонна к воображению. Бульварные романы, журнальные истории, иностранные повести – всё это, смею уверить, известно мне куда лучше, чем вам кажется.

На этом месте мне захотелось спросить, какие именно бульварные романы он считает способными научить различать насильственную смерть по позе тела и по состоянию кожи… но не стала. А Александр Карлович явно принял моё молчание за готовность слушать дальше и продолжил:

– Быть учительницей, сударыня, вовсе не унизительно. Напротив – это почтенное, нужное и для женщины весьма достойное занятие. Но если попытаетесь заменить мечту о приключениях подобным вызывающим поведением, то вы, скорее всего, причините вред прежде всего себе.

– Вы кончили? – задала я вопрос в образовавшейся паузе.

Он приподнял бровь.

– Пока нет.

– А я – да. Могу я идти?

– Вот как? – Бретцель аж хмыкнул от возмущения.

– Именно! Ибо вы только что битых пять минут объясняли мне, что мои поступки происходят не от разумных побуждений, а от… скуки. Это плохое начало для беседы, в которой, как вы утверждали, вещи должны называться своими именами.

Александр Карлович чуть наклонил голову.

– Вы видите мои слова именно в этом свете? – нахмурился мужчина.

– Судя по вашей речи, вы считаете меня экзальтированной дурочкой, которая после болезни решила, что смерть оперной дивы способна скрасить ей провинциальное существование. При этом вы не можете отделаться от мысли, что некоторые мои поступки предполагают больше смысла, чем полагается восторженной глупышке. Оттого вы и привели меня сюда: не арестовывать, а прощупать.

На мгновение он замолчал, потом сказал:

– Вы недурно выражаете мысли, но, как всегда, слишком прямолинейно.

– Это следствие учительской службы. Говорят, «профессиональная деформация».

Бретцель сел напротив. Это уже было пусть и маленькой, но победой. Стоять над человеком удобно, когда хочешь его поучать. Садятся обычно тогда, когда собираются договариваться.

– Хорошо, – произнёс он. – Скажем иначе. Чего вы добиваетесь своими действиями?

– Правды, – пожала я плечами.

– Это красивый, но бессмысленный ответ, – нахмурился Александр Карлович.

– Но у меня нет менее красивого, – хмыкнула я, смотря ему прямо в глаза.

Мужчина некоторое время постукивал пальцами по краю стола. Очень тихо. Но я видела: думает он весьма сосредоточенно.

– Всё-таки вы не любите свою службу, – заявил он наконец. – Учительство. Иначе не лезли бы туда, где вам не место.

В прежней жизни я, возможно, возмутилась и отмахнулась бы. Но, глядя в эти серьёзные глаза, почему-то решила объяснить.

– Не люблю, – ответила со вздохом. – И не потому, что она низка или непочтенна. А потому, что это… не моё дело.

– А какое – ваше? – удивился мужчина.

– Я хочу поступить на женские врачебные курсы, – ответила, немного подумав.

– Серьёзно? – он посмотрел на меня очень внимательно.

– Более чем, – кивнула в ответ.

– И вы, вероятно, это решили после газетной заметки о выпуске нескольких дам при Медико-хирургической академии? – прищурившись, спросил Александр Карлович.

– После неё – окончательно, – призналась я, – но мысль возникла не из-за заметки.

– Откуда же? – удивился Бретцель.

Я посмотрела на него и придумала, что можно сказать, оставаясь в рамках приличия. Не рассказывать же ему про прошлую жизнь… в будущем.

– Оттого что есть женщины, которым дано смотреть на кровь и смерть и не падать от этого в обморок. И есть такие, которым не дано. Я, как ни странно, принадлежу к первым.

На лице его мелькнуло что-то вроде недоверчивого интереса.