– В участок собрались? – Феня поставила передо мной ломоть хлеба с вареньем.

– С чего вы взяли?

– Вы платье надели серое.

– И?

– В нём вы по делам ходите.

Я посмотрела на себя. Действительно. Интересно, через сколько лет служанки начинают знать человека лучше, чем он сам?

– Александр Карлович с Андреем Николаевичем весь день бумаги разбирают, – осторожно начала я.

– Ага.

– Им, наверное, некогда будет пообедать.

– Конечно. – Феня даже не подняла головы. Только сильнее вдавила костяшки пальцев в тесто.

– Значит…

– Пироги будут через пару часов готовы.

– Феня!

– Что «Феня»? Я вас знаю. Сейчас начнёте кругами ходить, потом всё равно корзину попросите. Так хоть горячее отнесёте.

– Вы чудесный человек, – улыбнулась я.

– Не подлизывайтесь. Я всё равно положу с капустой, а не с яблоками.

К полудню я уже шла к участку. Корзина оказалась тяжелее, чем выглядела. Феня умудрилась сложить туда пироги, хлеб, яйца, небольшой горшочек с жарким, две груши и зачем-то крынку сметаны, которую велела «не переворачивать, а то участок потом не отмыть будет».

Жара ещё держалась, но август уже начинал сдавать позиции. В тени домов воздух был прохладнее, по краям дороги желтела первая сухая трава. Из лавок пахло яблоками, дёгтем, кожей и пряностями. Рязань жила своей жизнью и не знала, что где-то в полицейской канцелярии два взрослых мужчины ищут среди старых писем доказательство государственной измены. Впрочем, если бы узнала, к вечеру письмо уже принадлежало бы или императору, или турецкому султану, а Бретцель непременно оказался бы тайным сыном обоих.

В участке меня встретил всё тот же писарь. За последние недели он научился при виде меня не удивляться, а только бросать быстрый взгляд на руки: не несу ли я чего-нибудь опаснее корзины.

– Александр Карлович у себя?

– Так точно.

– Андрей Николаевич?

– Тоже.

– Прекрасно.

Я двинулась к двери, писарь кашлянул.

– Они заняты.

– Я вижу.

– Велено не беспокоить.

– Передайте, что пришла Феня. – Я приподняла корзину.

– Феокла? – Писарь посмотрел на меня, потом на корзину, ещё раз на меня.

– В некотором смысле.

Через минуту дверь открылась. Александр Карлович выглянул в коридор с таким лицом, будто уже заранее знал, кого увидит, и именно потому был не рад. Рукава рубашки были закатаны до локтей, жилет расстёгнут, галстук ослаблен. На пальцах – чернила. За его спиной виднелся стол, заваленный бумагами настолько, что свободным оставался только узкий край у окна.

– Ольга Алексеевна.

– Александр Карлович.

– Нет! – заявил он, когда его взгляд опустился на корзину.

– Что «нет»?

– Что бы вы ни придумали.

– Я принесла обед.

Он замолчал, а из-за стола раздался голос Карцова:

– Впустите её, Бретцель. Я уже готов признаться в любом преступлении за запах пирога.

– Андрей Николаевич, вы подрываете дисциплину. – Александр Карлович закрыл глаза.

– Я чиновник министерства иностранных дел. Это входит в мои обязанности.

– Видите? – Я прошла мимо Бретцеля. – Высший чин разрешил.

– Вы когда-нибудь перестанете использовать служебную иерархию против меня?

– Если станет невыгодно.

В кабинете было душно: окно распахнуто настежь, но воздух почти не двигался. Пахло бумагой, пылью, чернилами, табаком и чем-то терпким – Карцов, видимо, курил сигары. На подоконнике стояли три пепельницы, две чашки с засохшим чаем и маленькая тарелка, где одиноко лежала корка хлеба.

– Вы вообще ели сегодня?

– Вот. – Андрей Николаевич отодвинул стопку писем и виновато посмотрел на корку.

– Это не еда. Это археологическая находка.

– Я говорил то же самое, – сухо бросил Александр Карлович, освобождая место.

– И что сделали?

– Ничего.

– Очень деятельный человек.

Фенин обед произвёл больше порядка, чем все распоряжения полиции. Через пять минут бумаги были перенесены на отдельный стол, салфетка расстелена, пироги выложены, сметана чудом не пролилась. Дежурный принёс свежий чай в пузатом чайнике и три чашки.

– Ешьте, – я взяла свою чашку и села у окна.

– Вы командуете? – приподнял бровь Бретцель.

– Да.

– На каком основании?

– Феня велела.

– Против этого аргумента я бессилен, – потянулся за пирогом Карцов.

Александр Карлович всё-таки сел. Сначала ели молча. Вернее, мужчины ели, я пила чай и смотрела в окно, чтобы не стеснять их. Всё-таки у человека должна оставаться возможность съесть пирог без ощущения, что за движением его челюстей ведётся экспертное наблюдение.

Во дворе лениво переговаривались городовые. У стены дремал пёс. Писарь несколько раз пробежал через двор с бумагами под мышкой. Где-то на соседней улице торговка тянула протяжно:

– Яблоки-и-и…

Я дала мужчинам добраться до второго пирога, а потом всё-таки не выдержала.

– А как вы её разговорили?

Александр Карлович замер с чашкой у губ, Карцов прожевал, вытер пальцы салфеткой.

– Кого именно?

– Марию. До этого она лишь в окно смотрела и молчала, а потом вдруг выдала вам историю жизни от Вены до Рязани. Как так получилось?

– Ольга Алексеевна… – поставил чашку Бретцель.

– Я всего лишь спросила.

– У вас «всего лишь» обычно заканчивается международным осложнением.

– На этот раз вопрос справедливый… – усмехнулся Карцов.

– Вот. – Я повернулась к нему всем корпусом.

– Мария поставила условия, – Андрей Николаевич взял ещё кусок пирога, но уже не ел, только вертел его в руках. – Полные показания в обмен на гарантии.

– Какие?

– Что при сотрудничестве мы будем ходатайствовать о помиловании. И что ей дадут возможность начать другую жизнь… под другим именем, в другом месте.

– И вы… это… гарантировали?.. – Я медленно поставила чашку.

– В пределах возможного.

– То есть почти гарантировали.

– Ольга Алексеевна…

– Нет, мне правда интересно.

– Допустим, – смотрел спокойно Карцов, но в глазах уже мелькало веселье.

Я отпила чай, подумала, потом невинно уточнила:

– Андрей Николаевич, а вы случайно не просидели перед этим дня два у телеграфа, терзая начальство?

Он замер, кусок пирога остановился в воздухе. Александр Карлович медленно отвернулся к окну. Плечи едва заметно дрогнули.

– Вы смеётесь? – прищурилась я.

– Нет.

– Смеётесь.

– Просто… – Бретцель кашлянул в кулак. – Удивляюсь точности формулировки.

– Вы ей рассказали? – перевёл взгляд на него Карцов.

– Ни слова.

Андрей Николаевич всё ещё смотрел на меня так, будто я только что достала голубя из пустой шляпы.

– Почему вы решили про телеграф? – хмурясь, спросил он.

– Потому что обещание помилования – не булка от Фени. Из кармана не достанешь. Особенно иностранной агентке, участвовавшей в многолетней операции и подмене наследницы. Вам бы понадобилось разрешение сверху. А времени прошло всего ничего. Значит, либо у вас начальство сидело в соседней комнате, либо вы замучили телеграфиста.

– Троих, – у Карцова медленно пополз вверх уголок рта.

– Что?

– Троих телеграфистов. Они менялись.

Я расхохоталась. Александр Карлович тоже не выдержал. Коротко, тихо, но совершенно явно.

– Не вижу ничего смешного. – Карцов с достоинством отрезал кусок пирога. – Государственная служба требует жертв.

– Особенно от телеграфистов.

– Особенно от них.

Я снова повернулась к окну. Теперь уже не ради приличия. Что-то в рассказе Марии продолжало царапать. Тонко, как песчинка под веком. Вроде всё сходилось, даже слишком.

Мария – девочка из агентурной среды. Настоящая Татьяна – случайная жертва собственной влюблённости. Гардинг – человек, взявший операцию в свои руки. Красиво, логично. Именно поэтому мне и не нравилось.

Я барабанила ногтем по подоконнику. Раз, два, три.

– Гардинг заговорил?

За спиной послышался тихий звон чашки.