И тут на меня нахлынули воспоминания: Татьяна в его кабинете, её уверенное «Я ждала вас к обеду». Руки на похоронах, его тревогу о её состоянии и фразу за нашим столом: «Она свидетельница, а не обвиняемая». И как он отказался отвечать, когда я спросила, беспокоится ли о ней. Ну конечно… какая же я… дура…

Я посмотрела в сад. На ветке висело красное яблоко. Очень красивое. Почему-то именно на нём легче было удержать взгляд.

– Благородно… с его стороны.

Голос вышел ровный. Почти…

– Он не знал, что она убийца. – Карцов тихо постучал пальцем по чашке. – Никто из нас не знал.

– Я понимаю.

– Ольга Алексеевна…

– Всё хорошо.

Два самых лживых слова на свете… А он только что назвал меня честной. Стало почти смешно.

Мы пили чай молча. Долго. Карцов не пытался заполнить тишину, и за это я была ему благодарна.

В саду снова упало яблоко, Феня гремела где-то у печи, со стороны улицы прокатился экипаж.

Постепенно горячая полоса под рёбрами стала тупее. Не исчезла, просто спряталась.

– Есть ещё кое-что, – наконец нарушил молчание Андрей Николаевич.

– Сегодня день откровений? – Я посмотрела на него устало.

– Похоже.

– Тогда добивайте.

– Мне пришла телеграмма.

– Из Петербурга?

– Да. – Андрей Николаевич повертел чашку между ладонями и чуть поморщился. – С Италией, боюсь, придётся повременить.

– Всё-таки из-за истории с Марией? – Я вспомнила его прежние слова.

– Формально никто этого, разумеется, не написал. – Карцов усмехнулся одним уголком губ. – Но намёк получился достаточно прозрачным. Меня командируют в Великое княжество Финляндское, в канцелярию генерал-губернатора.

– В каком качестве?

– Чиновником по особым поручениям.

– Звучит даже… почётно... – Я приподняла брови.

– В том-то и прелесть государственной службы. Даже когда человека хотят на время убрать подальше от Петербурга, это можно оформить так, что со стороны кажется повышением.

– И надолго?

– Пока речь идёт о двух годах. Возможно, меньше, если обо мне быстро забудут. Возможно, больше, если я снова решу кого-нибудь неосмотрительно спасать от правосудия.

– Значит, всё-таки наказание.

– Скорее напоминание о пользе осторожности. – Андрей Николаевич отпил чай и задумчиво посмотрел в сад. – Впрочем, Гельсингфорс не худшее место для ссылки. Особенно если учесть одно обстоятельство.

– Какое?

– Там находится Императорский Александровский университет.

– И? – Я сразу насторожилась.

Карцов перевёл взгляд на меня.

– И в нём есть медицинский факультет.

Сердце стукнуло. Один раз. Сильно.

– Знаю.

Хотя, если честно, в подробностях не знала. Но, кажется, что-то упоминал Бырдин.

– Женщин туда принимают редко, – продолжил Андрей Николаевич. – И не на общих основаниях. Требуется особое разрешение. Фактически каждый случай рассматривают отдельно.

– Но принимают? – Я уже не двигалась.

– Даже сейчас есть слушательницы.

– Вы уверены? – Пальцы сами сжали край салфетки.

– Навёл справки.

– Когда?

– После нашего разговора в Дворянском собрании.

– Андрей Николаевич… – Вот теперь я смотрела на него совсем иначе.

– Ничего не обещаю. – Он поднял ладонь. – Сразу предупреждаю. Это не Петербург, где достаточно подать бумаги в положенное время. Придётся хлопотать. Возможно, смогу получить через родственников высочайшее разрешение.

– Меня могут не допустить.

– Могут.

– И всё равно…

– Попробовать можно.

Я сглотнула. Ещё утром мысль о потерянном годе стояла передо мной глухой стеной, а теперь в стене неожиданно появилась дверь. Странная, далёкая… В Финляндию.

– Если вы не хотите ждать целый год, – чуть наклонился ко мне Карцов, – я попробую получить для вас разрешение.

– Правда?

– Да.

– Зачем? – Вопрос вырвался сам.

– Мы только что довольно долго это обсуждали, – улыбнулся Карцов, – почему я хотел бы за вами ухаживать.

– Это одно.

– Почему?

– Потому что ухаживание за женщиной редко включает в себя выбивание для неё университетского разрешения.

– Значит, у меня будет преимущество перед конкурентами.

Я засмеялась легко, по-настоящему, впервые после письма с курсов.

– Вы неисправимы.

– Я практичен.

– Александр Карлович сказал бы то же самое.

– Вот видите. Хорошая конкуренция.

Я покачала головой, а внутри тем временем уже зрела иная мысль. Гельсингфорс. Медицинский факультет. Никакого года ожидания. Учиться. Снова.

– Даже если разрешение дадут, – начала я, – мне нужно где-то жить.

– Разумеется.

– Тётушку одну я не оставлю.

– Разумеется.

– Вы всё предусмотрели? – прищурилась я.

– Не всё.

– Но это – да.

– Мне, вероятно, предоставят казённую квартиру. Или дом, смотря по должности и обстоятельствам.

– И?

– Вы с Ираидой Степановной сможете занять две комнаты.

– У вас? – уставилась я на него.

– Да.

– Андрей Николаевич…

– Разумеется, только если это будет прилично устроено. Отдельная часть квартиры. Ваша тётушка рядом. Прислуга. Никаких поводов для двусмысленностей.

– А я? – донёсся возмущённый голос из кухни.

Мы оба обернулись. Феня стояла в дверях: руки в муке, лицо грозное.

– Простите? – моргнул Карцов.

– Тётушка ваша, значит, поедет. – Она ткнула пальцем в мою сторону. – Барышня поедет. – Ещё один палец. – А кухарка где?

– Феня… – Я закрыла глаза.

– Нет уж, вы мне растолкуйте. Как это Ираида Степановна – и без меня? Чай чужой она в рот не возьмёт, желудок слабый. Кашу поутру только на сливках кушает. Варенье смородиновое, если не своё, вовсе не признаёт.

– Вы совершенно правы… – очень серьёзно кивнул Карцов.

– Что? – осеклась Феня.

– Без вас ехать никак нельзя.

– Прям нельзя? – подозрительно сощурилась она.

– Категорически.

– А жить?

– Место найдётся.

– А жалованье?

Я закашлялась, Карцов даже не моргнул:

– Обсудим.

– Печь там какая?

– Не знаю.

– Вот. А говорите – ехать.

– Выясню.

Феня медленно вытерла руки о передник. Я видела, как в её глазах борются осторожность и перспектива кормить пирогами действительного статского советника в Финляндии. Пироги победили.

– Ну… сначала Ираиде Степановне скажите.

– Разумеется.

– А то она вас ещё сама из дома выставит.

– Учту.

Феня вернулась на кухню. Карцов посмотрел на меня.

– Кажется, самый трудный переговорный этап пройден.

– Вы недооцениваете тётушку.

– Никогда.

Я снова посмотрела в сад.

Гельсингфорс… Чужой город… Медицина… Карцов… Тётушка… Феня с пирогами где-то у берегов Балтийского моря. Картина выглядела настолько немыслимой, что именно поэтому казалась вполне правдоподобной.

Ещё неделю назад я собиралась в Петербург, а сегодня мне предлагали Финляндию. Похоже, моя жизнь вообще перестала интересоваться, согласна ли я с её маршрутами.

– Я ничего не обещаю, – тихо произнесла я.

– Я тоже пока ничего не прошу.

– А ухаживание?

– Вот его как раз прошу разрешить.

– Хорошо… – посмотрела на него я.

– Это «да»? – Бровь Карцова чуть поднялась.

– Это «можете попробовать».

Он улыбнулся. Медленно. Очень довольно.

– Прекрасное начало.

И в этот момент с улицы донёсся стук колёс.

– Едут… – высунулась из кухни Феня.

Я невольно повернулась. Знакомый экипаж остановился у калитки. Сначала показалась тётушкина шляпка. Потом Александр Карлович. Он спрыгнул на землю, подал Ираиде Степановне руку и что-то произнёс, наклонившись к ней. Тётушка улыбнулась.

А я смотрела на Бретцеля. На его тёмный сюртук, на знакомый профиль, на руку, которой он придерживал тётушку за локоть. И почему-то вместо радости от его появления снова услышала голос Карцова: «Именно Александр Карлович сильнее всех настаивал, чтобы для Марии выбили гарантии». Потом другое: «Он явно рассматривал возможность сближения».