Феня тихо поставила чайник и отошла, очень далеко.

– Я никогда не говорил, что происходившее нормально.

– Зато теперь предлагаете мне вернуться преподавать словесность, купить новые платья и ждать, пока вы решите, что мне делать дальше.

– Я этого не говорил!

– Почти дословно.

Он открыл рот. Закрыл. Тётушка слегка кашлянула. Я сразу вспомнила, что обещала себе не устраивать сцен, и замолчала.

Александр Карлович воспринял это совершенно неправильно. Как победу. Он немного смягчился и, видимо, решив, что теперь можно объяснить всё окончательно, произнёс:

– Я сам пока не знаю, куда меня направят после возвращения. Возможно, некоторое время придётся провести вне Петербурга. Но к Рождеству я почти наверняка смогу приехать в Рязань. Хотя бы на неделю. Может быть, дней на десять.

Он сделал паузу. Особенную. Очень выразительную. Я смотрела. Он ждал. Тётушка тоже смотрела на меня с каким-то новым выражением. А я всё ещё не понимала, зачем мужчина, который всё ещё не сделал мне предложения, уже планирует, чем мне заниматься до его рождественского приезда.

– И тогда, – мягче продолжил Александр Карлович, – мы сможем спокойно поговорить о вашем будущем. В том числе о… возможном браке.

«Возможном…» Вот оно. Не «со мной». Не «я хочу просить вашей руки». Не даже «позвольте ухаживать».

Просто в декабре важный столичный чиновник, если найдёт неделю свободного времени, приедет объяснить двадцатичетырёхлетней провинциальной учительнице, как ей разумнее устроить жизнь. Какая честь!

Я посмотрела на тётушку. Ираида Степановна сидела, сжав пальцы вокруг чашки, и выглядела одновременно взволнованной и счастливой. И потому я ничего не сказала. Только улыбнулась. Очень вежливо.

– Конечно, Александр Карлович.

Он расслабился. Вот прямо на глазах. И это разозлило меня окончательно.

Феня, стоявшая у буфета, поймала мой взгляд и впервые за весь разговор не произнесла ни слова. Странное, между прочим, молчание. Особенно для женщины, которая прекрасно знала о Финляндии.

Теперь, на вокзале, Александр Карлович смотрел на меня с явным недоумением. Почему она такая холодная? Вчера же всё прекрасно обсудили. Даже не спорила.

Я молчала. Он тоже.

Между нами ходили люди, тащили чемоданы, проносили корзины и клетку с курами, а мы стояли друг напротив друга как два человека, которые умудрились поссориться ещё раз, не произнеся ни одного слова.

Андрей Николаевич, находившийся рядом, явно наслаждался происходящим.

– Я напишу, – наконец тихо выдохнул Бретцель. Ветер шевельнул прядь волос у его виска. – Как только разберусь с делами.

– Благодарю.

– Ольга…

Он оборвал себя. Посмотрел так, что на мгновение вся моя злость дрогнула. Взгляд был слишком тёплый. Слишком открытый для него. В нём было и нежелание уезжать, и попытка понять меня, и что-то ещё, чему Александр Карлович пока, похоже, сам боялся дать название. Ещё немного – и я бы, возможно, перестала сердиться. Но судьба решила иначе.

– Ваше высокоблагородие! – К нам торопился городовой.

– Что? – обернулся Бретцель.

Нижний чин остановился, перевёл дыхание и козырнул.

– Заключённых доставили. Иван Митрофанович Кутайсов с конвойными уже в третьем классе. А даму привезли отдельно. Его высокоблагородие пристав велели передать, что вам следует принять её под надзор до самой столицы.

– Хорошо.

Я приподняла бровь. «Даму?» Конечно...

– Не начинайте... – заметил Бретцель.

– Я молчу.

– Именно поэтому тревожно.

Карцов кашлянул, отвернувшись.

– Я сейчас… – Александр Карлович надел шляпу.

– Мы никуда не денемся, – заверил Андрей Николаевич.

Бретцель посмотрел на него так, словно в этой фразе услышал прямую угрозу. Потом ушёл вслед за городовым. Я проводила его взглядом.

– Кутайсов в третьем классе?

– Под охраной двух нижних чинов, – Карцов поправил перчатку. – Формально он едет по своим русским документам. До Петербурга ещё придётся решить, как именно оформлять дальше всю эту неприятную историю.

– А Мария?

– У Марии нет документов.

– Совсем?

– Только на имя Татьяны Анатольевны Киснемской. Которыми пользоваться, как вы понимаете, теперь несколько… неудобно.

– И поэтому она едет с вами в первом классе? – усмехнулась я.

– С нами.

– Очень мило.

– Вы предпочли бы посадить их вместе?

Я представила Гардинга и Марию в одном вагоне. Нет. Такой спектакль мог закончиться ещё до Коломны.

– Странно, что этого не сделали.

– Не странно. – Карцов бросил взгляд туда, куда ушёл Бретцель. – Александр Карлович настоял, чтобы их разделили.

Ну конечно… Но я ничего не сказала. Почему-то это сообщение легло точно поверх вчерашней ссоры. Туда же, где уже лежали слова Карцова о том, как Бретцель хлопотал за Марию. Очень удачно.

– Ольга Алексеевна, – голос Андрея Николаевича стал мягче. – Позволите?

Он протянул руку, я вложила свою.

– Мы ведь договорились.

– О чём именно?

– Что я имею право вам писать.

– Имеете.

– Уже хорошо. – На лице Карцова появилась та самая спокойная улыбка, от которой половина дипломатических противников, вероятно, соглашалась на условия раньше, чем понимала, что вообще ведутся переговоры. – Как только получу известие из Гельсингфорса относительно университета, письма ждать не стану. Отправлю телеграмму.

У меня внутри всё сразу потеплело.

– Даже если ответ будет отрицательным?

– Особенно если отрицательным. Тогда будем искать другой путь.

«Будем.» Не «вы», не «вам следует»… Будем. Я невольно улыбнулась.

– Хорошо.

– Если же разрешение дадут, я сам приеду за вами.

– Не обязательно.

– Обязательно.

– Андрей Николаевич…

– Ольга Алексеевна, вы собираетесь в чужой город, в Великое княжество Финляндское, с Ираидой Степановной, Феоклой и, подозреваю, половиной вашего дома. Кто-то должен организовать путешествие.

– Половиной дома?

– После знакомства с Феоклой я не исключаю, что она потребует взять печь…

– Правда… тётушка пока думает, что мы едем в Петербург.

– Пока?

– Сегодня вечером… расскажу… – Я выразительно посмотрела.

– Хотите, останусь?

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Потому что тогда вы можете слегка пострадать, когда дело дойдёт до вашего предложения поселить нас у себя.

– Да. Пожалуй, тогда вам лучше сначала поговорить без меня, – задумался Карцов.

– Очень мудро.

– Я дипломат. – Он чуть сжал мои пальцы.

– Но договорённость остаётся в силе.

– Какая из них?

– Все.

Я снова почувствовала, как начинают гореть щёки. И именно в этот момент вернулся Александр Карлович... с Марией. Увидела их издалека: тёмное дорожное платье, небольшая шляпка, густая вуаль поднята. В руках – сложенный светлый платок. Мария шля рядом с Бретцелем медленно, почти скромно, придерживая его за локоть. Очень естественно. Настолько, что сторонний человек решил бы: мужчина сопровождает знакомую даму. Только я заметила, как странно близко она держит кисти одна к другой под платком. Наручники... Вот зачем ткань.

Александр Карлович что-то говорил Марии, наклонив голову, она слушала. Потом подняла лицо и улыбнулась ему. Мило, даже робко. Ресницы опустила. Ну надо же. Прям невинность на прогулке, а не женщина, которая отравила собственную «мать», похитила меня и едва не застрелила Бретцеля. Впрочем, последнее ей как раз почти удалось.

Александр Карлович поднял глаза, увидел меня рядом с Карцовым, потом наши руки. Я как раз не успела высвободить их. Лицо Бретцеля стало каменным. Очень хорошо. Пусть.

Он перевёл взгляд на Карцова, Андрей Николаевич улыбнулся ещё приветливее. Я почти услышала, как где-то над нами сталкиваются два мужских самолюбия.

Мария, кажется, тоже всё поняла. Потому что вдруг придвинулась к Александру Карловичу чуть ближе. Вот ведь зараза. Даже в наручниках не может не играть.