— Рядовой Бочкин, отрадно видеть, что ваш организм работает исправно. Но в строю такую инициативу лучше сдерживать, — как ножом по нервам полоснула словами старший сержант.

А Лидия вообще никак не отреагировала: посмотрела на меня, мазнув безразличным взглядом, словно я был пустым местом. Теперь уж и не знаю, что хуже — насмешка или такое вот абсолютное равнодушие.

Медицинская комиссия оказалась совсем не такой, как я себе представлял. Мы просто зашли в небольшое стерильное помещение с пятью капсулами, в две из которых старший сержант приказала погрузиться.

Возникло опасение, что с нами опять начнут что-то делать без лишних слов. В принципе, так и вышло. Я получил с десяток колючих уколов. Особенно больно было от витаминов в задницу — два точных попадания, в левое и правое полушарие ягодиц. У меня даже слёзы из глаз брызнули. Кое-как, сцепив зубы по-мужски, я давил крик, чтобы не опозориться окончательно: находившаяся в соседней капсуле товарищ Лидия перенесла процедуру молча, даже не пикнув в отличие от меня.

После таких процедур эрекция пропала мгновенно. Уже было не до того. Я было подумал, что на этом всё окончено, но как же я ошибся, ожидая, пока створка капсулы откроется.

Голову зафиксировали появившиеся из ниоткуда ремни. То же самое произошло с руками и ногами. Когда я увидел опустившийся в какой-то слизистой жидкости роботизированный шланг, сразу понял: ничего хорошего это не сулит. Стыдно о таком вообще говорить, но эти щупальца проникли внутрь меня — одно через открытый рот, а второе в естественное отверстие ниже спины. Ещё и перед глазами всплыла голографическая надпись: «Особая рекомендация. Не двигайтесь, товарищ. Идёт обработка внутренних органов. Время до завершения процедуры — восемь минут». А чтобы мне не было скучно, из встроенных в биологическую капсулу динамиков грянул гимн Союза.

Восемь минут для меня длились целую вечность. Я видел перед собой товарища старшего сержанта, которая, сверяясь с голографическим монитором, переносила поступающие из капсулы данные к себе на планшет. А за спиной этой брюнетки висел агитационный плакат, который мне совершенно не понравился.

На плакате красовалось число 2289. Оно окончательно выбило меня из колеи.

Что-то мне подсказывало, что эти четыре цифры находятся в совершенно не случайном порядке.

Спустя час я получил медицинское освидетельствование на руки. Ну, так это теперь только называлось. На самом же деле вся моя личная информация находилась в именном жетоне на шее, доступ к которому мог получить либо старший офицер, либо твой непосредственный командир. Ещё мне под кожу, прямо под сердце, с помощью прогрессивных нанотехнологий Союза вживили идентификационный чип — как и любому другому военнослужащему на этой базе.

Да, я получил ответы на интересующие меня вопросы.

Всё было плохо.

Очень плохо.

Я оказался в 2289 году по земному летоисчислению. И никакой ошибки: я нахожусь на Марсе. Сейчас мне предстоит пройти службу на этой базе, более того — участвовать в конфликте «Арены». Что это такое, товарищ старший сержант обещала со временем рассказать, если сослуживцы не объяснят раньше, но судя по всему, по окончанию службы мне сулят приличные премиальные и прочие блага, щедро предусмотренных Партией.

Кстати, к своему стыду я имел совесть в голове задаться совершенно преступным вопросом. Хорошо, что вслух его не произнёс. Вообще не понимаю, как Партия могла такое допустить? Но тут же сам себе прикусил язык: Партия не могла со мной так поступить, это явная ошибка или сбой программы, из-за которого меня забросило в будущее. Очевидно ведь, что произошла какая-то авария, в результате которой мои данные затерялись и всё так произошло.

Из-за истекшего срока давности моего старого армейского договора придётся подписывать новый. Иначе никак: мне нужно восстановиться в правах гражданина Союза официально. Со всеми вытекающими. Трудовые баллы за время моего пребывания в криогенной капсуле, естественно, не начислялись. Моё гражданство аннулировалось, вместе со всеми обязательствами и преимуществами.

Теперь, раз я оказался здесь, только пройдя службу заново могу вернуть всё на место. Полные четыре года, хотя до анабиоза я отслужил уже шесть месяцев. Но это уже не в счёт.

После такого любой бы нормальный человек задался вопросом, хорошо это или плохо. Я сейчас говорю о том, что со мной произошло.

С одной стороны, мне повезло увидеть будущее своими собственными глазами. Хоть я пока что ничего не знал о нём, но сам факт того, что Союз не растерял своего былого могущества, уже заставляет гордиться, что я причастен к нему. И думать о том, что в этом плохого, уже просто не было времени…

Особенно когда тебя уже направили в казарму — вместе с товарищем Скворцовой.

Потеряться на базе не получилось бы при всём желании. Товарищи инженеры Союза всё предусмотрели, и даже новичкам вроде нас было очень просто сориентироваться на местности. Старший сержант Лютая дала чёткие указания, куда идти и как добраться до места.

По дороге я то и дело глазел по сторонам, до конца не веря, что сам уже практически стал частью этого огромного гарнизона.

Вместо обещанных тридцати лет криогенной заморозки её продержали в этом чёртовом холодильнике в четыре раза больше. Настроения после этого не было вообще. Теперь вся её задумка, которую Лидия планировала, не имела никакого смысла, так как обидчики, скорее всего, давно умерли от старости, и максимум, что получится сделать, — это поплевать им на могилы.

Чёртовы ублюдки.

План был хорош, только вот со своими обещаниями Партия подкачала. Как всегда, всё пошло по одному месту, если приходиться в серьёзных вещах полагаться ещё на кого-то. Никому верить нельзя.

Больше того, она-то рассчитывала, что её расконсервируют в мирное и тихое время, но, видно, судьба только посмеялась над её желанием. Глядя своими глазами вокруг, выводы напрашивались совершенно противоположные.

Всё правильно: слишком хитрые, как всегда, могут перехитрить самих себя так, что мало не покажется. Как в её случае. Марс! Это последнее место, где она хотела бы оказаться. Скворцова не то чтобы предвзято относилась к этой планете, просто воспоминания связанные с Марсом у неё были совершенно нехорошие.

Теперь что до нынешнего её положения. Рядовая. У чёрта на куличках. То есть заявка на успех отложенная в ящик длинного шкафа.

Судя по тому, кто её встретил, уже стоило призадуматься, в чьё распоряжение она попала. Если тут подобными вопросами занимается какой-то старший сержант, значит, дела с высшим руководящим командованием в этом месте обстоят не лучшим образом. Иными словами, это место смертельно опасно. Потому что правда жизни достаточно проста: где опасно, высшие офицеры не водятся. Товарищи с большими погонами предпочитают держаться в тылу, подальше от всяких неприятностей.

Ещё и четыре года в никуда. Это больше всего огорчало. Лучшее время молодости уже потеряно, да впереди маячило ещё плюс четыре года. Хотя, положа руку на сердце, товарищ Скворцова понимала, что договор с армией на четыре года она вряд ли сможет закрыть.

Эта база, если внимательно присмотреться, уже намекала, что солдату здесь рассчитывать на что-то особенное не приходится. В плане своей продолжительности жизни. Несколько боевых машин, которые она увидела вблизи, наглядно демонстрировали это своим состоянием. Свежая сварка в местах попаданий, наспех заделанные пробоины в конструкции корпуса, крупнокалиберные пушки на разных аппаратах имели отличительный износ, который возникает от перегрева и непрерывного огня на пределе возможностей стволов. Такие следы не оставляют на полигонах. Это был износ настоящей мясорубки, где технику латали на коленке между вылазками, потому что менять её было просто не на что. Либо всё настолько быстро изживало себя, либо логистика, запасы и доставка оставляли желать лучшего. Причём одно другому не мешало.